Перейти до контенту

ФРАГМЕНТЫ КИЕВСКИХ ФРЕСОК ( 12 ЗВЕРОФЕРМА )

ФРАГМЕНТЫ  КИЕВСКИХ  ФРЕСОК

12.   ЗВЕРОФЕРМА

ДАНИЛЫЧ  ИДЕТ  ВА-БАНК

<сохранившаяся первая глава повести>

    В то утро, приняв большую таблетку аспирина с витамином С, главнокомандующий слушал очередные сказки, ежедневно составляемые для него службой безопасности, министерством внутренних дел, совнацбезом и собственным аналитическим отделом, расположенным на чердаке здания, с внушительным фасадом в стиле раннего брежневского ампира. Совершенно секретные сводки полушепотом читал первому лицу его несменяемый водитель. Единственно ему, но только на пятьдесят процентов доверял главнокомандующий после серии подлых предательств из близкого окружения, инспирированных из-за окрестных бугров.

    Стройные, как на подбор, с офицерской выправкой уборщицы весь папин отпуск, миллиметр за миллиметром пылесосили его кабинет.  И не напрасно. Стрелка чувствительного  детектора затрепетала, как только старшая из уборщиц, – майор контрразведки Павел Дрючков, – поднес прибор к трезубцу, отлитому из самородного золота 999,9 пробы. Подарок главнокомандующему от его земляка, ныне губернатора Магаданского края,  уже несколько лет висел в кабинете, прямо над головой первого лица. Кто мог подумать, что шесть с половиной килограммов презренного желтого металла могут посылать радиоволны? Разоблаченную украинскими чекистами российскую радиопадлянку немедленно спрятали в сломанный сейф первого секретаря ЦК Компартии Украины, припрятанный в подвале с шумящими водосточными трубами до лучших времен, когда в связи со 100-летним юбилеем возникнет необходимость открытия мемориального кабинета Владоносора Щербатого, «батька» местных кремлевских холуев, и сейф торжественно возвратят на его прежнее место.

Председатель совнацбеза, неугомонный весельчак Эжен Эдмундович Прапорчук, предложил поднести золотой трезубец в качестве троянского подарка послу России, ко дню его тезоименитства. Нынешний хозяин кабинета №1 в Украине не послушался и так прокомментировал предложенный шутейным адмиралом план коварной мести.

–    Твоя эта, едрена вошь, шутка только дураку может показаться шуткой. Ты, Эдмундыч, блин, думаешь, что развеселишь ФСБ, когда  вместо моей грамотной речи, типа, как по Шекспиру, эти гниды в наушники станут прослушивать  бормотуху Черномордова, своего посла, епита твою бляху муху, российского, по натуре? Для нас с тобой, дружище Эжен, важнее, чтобы придурки из ФСБ ошизели от неопознанных звуков нашей канализации. Пусть кретины думают, что хохлы новый шифр сварганили. Подарочек рядом с говняным стояком №1  поставили?

– Так точно, именно в той точке, где вы указали, господин главнокомандующий, в подвале, под вашей комнатой отдыха, как раз под унитазом № 001 АП – заулыбался Эжен Эдмундович.

–    Пускай московские, бляха муха, штирлицы попотеют от нашего
«ответа Чемберлену». Накося! – лицо первого лица от волнения покрылось красными пятнами. – Не на таких дураков напали, кацапуры чертовы, иуды подлые!

– Господин главнокомандующий, что это с вами? Вы никогда раньше таких крутых выражений не употребляли …

–    Долго терпел, прорвало, епита твою бляху. Если б ты знал, дорогой Эдмундыч, сколько я падлянок от них  натерпелся, когда был отвечающим за качество напитков и закусок для полян, накрываемых в Звиздопетровске для саранчи московской, бля, дармоедов нашего сала. Вот, видишь, как отблагодарили, сучьи дети, прослушку из золота подсунули. С намеком, мол, Данилыч золотом балуется, вот и клюнет. И кто же мне так насрал, подумай только! Столько лет верой и правдой…

Если б знал, клятый трезубец собственноручно повесил бы в спальне охранников. Там ребята у нас здоровеные, каждый день гороховый супец едят, и добавку просят. По ночам грохот не прекращается, что стрельбы на полигоне.

Главнокомандующий пил стакан за стаканом минеральную воду.
– Какой политический цинизм, форменное предательство! Мне прослушку из золота не жидики родимые подсунули, не американцы с румынами трахнутыми, банабаки-поляки, и те на такую гадость не решились…

–    Трезуб подкрался незаметно, а виден был издалека, улыбнувшись, сделал попытку по-философски сострить экс-адмирал Прапорчук (нынешний главный стукачмейстер имел еще и философское образование), но главнокомандующему было не до веселья.

Доверенному лицу номер один, водителю Сереге, – так ласково первое лицо называло Сергея Владиленовича Пентюха, числящегося за известным ведомством подполковника, – было уже под шестьдесят. Шоферский молодняк, истово заглядывающий в глаза начальства, был опасен. Долговязая молодая смена, несмотря на преданно согнутые позвоночники, холодными глазками больно походила на голодных лис, застывших в выжидательной позе перед курятником. Поэтому главнокомандующий ежедневно кого-то там молил (бога или черта, одному ему известно), чтобы Серега еще долгие годы находился в физической форме надлежащей для водителя первого лица.

На пятьдесят процентов верный слуга главнокомандующего сегодня зачитывал шефу секретные сводки шепотом не потому, что папин кабинет после генеральнейшей уборки мог прослушиваться. Накануне, после футбола на Олимпийском, Серега отказался от рюмашки коньяка “Арарат”, предложенной первым вицыком динамовской команды и, как обычно, выпил полтора литра холодного пива “Обломонь”.

–    Серега, стой! Давай сначала. Ни хрена не разобрать, хрипишь, как негр из жопы, – скаламбурил главнокомандующий. – Ицык наливал же тебе, как порядочному,  коньяк, а ты, крестьянская душа, не можешь дня прожить без ослиной своей мочи,… понимаю, сам пивком балуюсь. Читай заново оттуда, где эти пысатели хреновы, сидя в разных кабинетах понасочиняли, как сговорились, одну басню про этих, – как их там, мудыл кличут? – про бомжей емелькиных.

Столичный градоначальник Емельченко в последнее время все чаще вызывал у главнокомандующего раздражение. Что-то не заладилось в отношениях между сувереном и вассалом, несмотря на одно, казалось бы, благоприятное обстоятельство: попы их крестили в один и тот же день, того же месяца. Но в разные годы. Емелю покрестили, когда тому было три недели отроду, главнокомандующего приобщили к православной вере позднее, одновременно с новой записью «украинец»  в паспорте, когда бригадиры звиздопетровских пацанов выдвинули Данилыча своим  кандидатом на президентских выборах. К тому же, таинство приобщения экс-коммуниста Даниловича к вере в бога осуществлял не золотушный сельский попик в рясе, видавшей виды, – дурний піп, що Омелька хрестив, – а облаченный в золотое сияние достойнейший митрополит Владимир Самосвал, предстоятель Малохолуйского прихода  Великопаскудного болота.

Серегин сиплый, простуженный шепот стал еще тише, голосовые связки надолго вышли из строя. Главнокомандующему издевательское чтение свежих донесений надоело. Выручила недюжинная смекалка бывшего главного рукодельника по обслуживанию московских инспекций. Папа скрутил рупором отпечатанное газетным форматом приглашение на очередную встречу шоу-авторитетов, и приставил его к своему уху. Узкий  конец бумажного изделия  оказался у Серегиного рта.  Теперь через бумажный рупор можно было разобрать хоть что-то.

Приглашение на встречу «Ченч имею закусить» друг семьи главнокомандующего и главный его советник по культуре шоу-наперсточник Ян Форточник всегда печатал золотыми буквами на пахнущей фиалками специальной бумаге. На такой бумаге любовники обычно пишут друг другу нежные слова. Очередная встреча с подштукатуренными авторитетами, с румянами на покойницких масках, в наклеенных поверх старческой перхоти париках, должна была состояться в самом, что ни на есть, аристократическом центре Европы, в Венском оперном театре, арендованном Янеком на деньги из общака.

Но в Австрии распоясались юдофобы антисемиты из правой партии, и привоз друзей-приятелей Форточник, – таки да! – перенес в другой оперный театр, скопированный пройдохой архитектором с Венской Оперы. Какая вам разница? Одесса – город тоже, можно сказать, наших аристократов, в известном смысле, культурный центр, образно выражаясь… А вы что хотели? Чтобы Вена стала областным центром Украины?

В этот раз главнокомандующему почтить «Ченч» своим присутствием настойчиво не рекомендовала служба внутренней безопасности. Причиной тому была не вероятность террористического акта, организованного бандитами-отморозками Юльки Свистульки, а большая вероятность загазованности атмосферы в зале Одесской оперы, опасной для здоровья первого лица.

Мероприятие, реанимирующее на часок покойников в политике и искусстве, хоть и без первой особы государства, все же состоялось. В зале и на украшенной красными гвоздиками и белыми каллами сцене запах дегтя и хлорки смешался с веянием отовсюду  ветеранских клистирных газов. Со старческим недержанием пердунов шоу-политиков доставили в театр на инвалидных колясках. Брежневской молью побитая тусовка советской оперной эстрады скрепела смазанными касторкой протезами. Поэты Альберт Евтушонка и Виталий Трипальский, что когда-то гремели коммерческим вольнодумством, – тогда, в смутное время тоталитаризма, еще чуточку, еще немножко – и настоящие диссиденты! – гордо несли в стаканах с водой выпавшие розовые пластмассовые челюсти с белыми керамическими резцами. Вовек не стирающиеся резцы менестрелям свободы бесплатно вставил коммунистический режим, который предвестники либеральных перемен, не переходя норм приличия,  отважно ругали. Два боковых зуба в каждом из протезов были особенные.

В одном из искусственных зубов мудрости, стоимостью каждый по двадцать три тысячи долларов, был вмонтирован радиопередатчик. В другом зубе мудрости вставлен особый микрочип.  Запатентованное в КГБ СССР  секретное устройство напрямую из мозга считывало крамольные мысли поэтов еще до того, как они облекали звуковую форму. Как только вольнодумство предтеч свободы приближалось к красной черте, дежурный на пульте нажимал кнопку, и смельчаки начинали дробно стучать зубами. «Внуки Есенина и Маяковского», решившись не санкционированно похулиганить, не могли выговорить ни одного слова.

Внимающий словам правды народ тогда думал, что у выступающих буревестников демократии застучали зубы потому, что те продрогли в условиях, когда антинародный режим бессовестно заморозил свободу творчества, мысли, совести, и так далее.

Продрогших русскоязычных поэтов сажали в латанную вазовскую копейку и поскорее увозили за город. Здесь на даче уже была натоплена банька, и у самовара сидела широко задая манька в узкой и короткой плюшевой юбке. От чувства долга перед закованным в кандалы своим народом, сгорбившиеся украиноязычные поэты  предпочитали покидать аудиторию на горбатом «Запорожце». На крытых искусственной соломой дачах-хатынках вместо русского самовара выставлялась на стол петлюровских времен полуторалитровая кварта тонкого стекла, а вместо мордатой русской маньки с глазами-кнопками,  румянилась большеглазая маричка, файна чичка из республиканского училища КГБ. Коммунистическая власть в СССР уважала чувства национального достоинства представителей многонационального отряда кобзарей, гуслярей, акынов… Одним словом, угнетаемым когда-то царским самодержавием  пушкиным, шевченкам и лермонтовым такая лафа даже и не снилась.

Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Тарас Шевченко многократно переворачивались в гробах, с того света наблюдая, как их поэтические правнуки  на загородных дачах страдают за народ, с головной болью после выпитой накануне «горькой чаши».

Задолго до случившихся либеральных перемен на подручном  белокаменной Москве пространстве западные эксперты спецслужб терли лбы,  внимательно наблюдая за поэтами-бунтарями, начавшими понемногу хулиганить в «зоне вечной мерзлоты», в СССР.  И делали научно-утешительный прогноз: в тоталитарном советском обществе демократия, хоть небольшими шажками, медленно, но, все же, продвигается! Не пройдет и двухсот-трехсот лет, и античеловеческий режим коммунороссийской империи должен переродиться.  Важно то, что можно обойтись без больших финансовых потерь со стороны Запада. Мол,  в тюрьме народов СССР все само по себе и устроится.

Работа гэбэшных стоматологов из института зубных протезов была оценена правительством по достоинству. Запад тогда сократил миллиардные ассигнования на подрывную деятельность. Создатели регулирующих сознание искусственных зубов мудрости, вставляемых вместо гнилых зубов гнилой творческой интеллигенции, ежегодно отмечались государственными премиями.

У доставленных на Яна Форточника «Ченч» поэтов Альберта Евтушонки и Виталия Трипальского зубы уже давно не стучали, как это было во времена их буйной литературной зрелости. Электронные чипы давно умерли, энергия в микробатарейках угасла навсегда. После распада СССР заменить электропитание зубов мудрости было некому. Да и незачем. Теперь мастодонты бунтарской поэзии даже при большом желании ничего из себя не могли выдавить. Когда, поднимались на костылях на сцену прочитать одну-две строфы «из былого», – авторское декламирование являлось условием получения  бесплатного ужина, – те, что сидели в первом ряду видели, как на волосатое, лепешкоподобное стариковское ухо поэта был надет наушник. Из-за кулис слышался раздраженный голос суфлера,  но, увы, подсказки которого не сразу доходили до сознания  «совести народа»,  пенсионного возраста.

До главнокомандующего, просветленного после второй принятой таблетки аспирина,  наконец,  дошел смысл донесений спецслужб, несмотря на их, отнюдь, не художественное исполнение простуженным чтецом Серегой Пентюхом. Ситуация была более, чем критической, шаткая политическая стабильность в государстве оказалась под угрозой. Папа выбросил в корзину с надписью “Государственный архив” приглашение друга Янчика на «Ченч» с закуской. Не до гулянок!

Если свести воедино все накопанное конкурирующими секретными ведомствами, тревожная обстановка выглядела так. Накануне приезда в столицу Украины полномочной делегации Мирового банка, чтобы на месте убедиться в крайней степени нищеты, в которой пребывает страна, нарушающая общеевропейскую гармонию, из Киева, как выяснили спецслужбы, в неизвестном направлении исчезли тысячи бомжей.

Аналитики рисовали просто жуткую картину. Решение о выделении помощи неслыханных размеров, в виде беспроцентного займа, сумму которого, чтобы не сглазить, боялись произносить папины министры, оказалось под угрозой. Если американо-евро-еврейские банкиры-проныры собственными глазами не увидят, что украинский народ находится в более трагичном положении, чем страдающий от неурожая и голода народ Северной Кореи, то вместо миллиардов твердой валюты могут прислать, падлюки, несколько фургонов с просроченными лекарствами, старыми шмотками и позапрошлогодними журналами «Плейбой» – для повышения реформаторской потенции у кабминовских чиновников.

–    Серега, что ты мне скажешь за эту очередную херню пысателей с погонами?

– Я вот что вам скажу, Данилыч, – только водитель так ласково называл главнокомандующего, остальная обслуга фамильярничать с первым лицом не решалась, – позвать нужно Эжена Эдмундовича, и не такие шарады  разгадывал наш адмирал.

Эжен Прапорчук первое свое высшее образование получил в гуманитарном институте. Способнейший, прирожденный аналитик спецслужб быстро выскочил из пошитой для него сорочки преподавателя языка для глухонемых. Плавал морями-океанами, в отставку под ракетный салют сошел на берег с атомного крейсера «Нестор Махно», и вскоре стал незаменимой интеллектуальной тенью главнокомандующего.

– Что ты на это скажешь? – словно связку гранат первое лицо выбросило Прапорчуку бумажки секретных сводок. – Это же, черт разберет, что означает. Куда дрыстанули эти засранцы? Я Емельке сколько раз говорил, чтобы культурно разместил своих бомжей в открытом плавательном бассейне на стадионе «Динамо», что уже который год стоит без воды. Это же ты подсказал такое мудрое решение, Эдмундыч ты наш многоопытный. Убьем сразу двух зайцев! Соберем тех, кто из технической и гуманитарной интеллигенции, посадим в изолированное, хорошо проветриваемое место, и создадим из бомжей партию-клон «Матьківщина», отбирающую голоса избирателей от  этой выскочки Юльки Свистульки и ее бандитов. К тому же, очистим от бомжей хотя бы центр столицы.

Бесстрастное адмиральское выражение лица Эжена Прапорчука сменилось на маску клоуна из передвижного цирка.

– Эжен Феликсовыч, – тьху! – Эдмундович, ну и отчество у тебя, блин, никак не запомнишь, ты этот план мне предлагал, или Санька, козел вонючий из соцпартии? Говорил ты мне, что вопли несогласных  дуриков из бетонной ямы бассейна за криками футбольных болельщиков никто не услышит, а нечистоты членов  созданной нами партии «Матьківщина» будем динамить по трубам динамовского бассейна? Так ты объяснял мне, панэ Прапорчук, или вместо тебя в моем кабинете стоял кто-то другой?  Так ты объяснил мне, красавец ты наш с крейсера «Нестор Махно», или вместо тебя отливал из говна пули гундосый рыжий матрос проповедник с пиратской шлюпки «Бандитка Юлька»?

–    Так точно, это моя идея!

–    Помню, помню, преотлично даже помню! Тогда, кардинал ты наш по пиву с таранью,  я принял решение по бомжам потому, что мыслил, как всегда,  дальше тебя. Во-первых, бомжи в динамовском бассейне были бы у нас всегда под рукой. От Банковской по диагонали – пол километра. По натуре, всегда на подхвате участники акции «Єднаймося в єдиному єднанні навколо єдиного президента!». Во-вторых… – что уставился на стенку, не бойсь, тризуб, что у меня над головой не  фсбешный, другой. Витька отлил его, зятек мой, блин, пока неформальный. Точь в точь, как тот,  из чистого золота, чтоб русские долботрахи не догадались, что радиоблядь ихняя давно шпионит, как по трубам  хохлы говно спускают. – Первое лицо на мгновение расслабилось, повеселело, на уставших серых щеках появился легкий румянец. – Теперь пусть попробуют расшифровать звуки моего стояка под моим унитазом!

Эмоциональный передых длился недолго, и главнокомандующий продолжил делать Прапорчуку выволочку, у того от стояния в одной позе стало ныть правое колено. Эжен Эдмундович имел более сорока килограммов лишнего веса, и никакие старания диетологов Четвертого управления Минздрава в Феофании не могли победить вторую страсть экс-адмирала: напиваться на ночь пива, закусывая истекающей жирком таранью, до кратковременной остановки дыхания. А первой, тайной страстью Прапорчука, было его постыдное, антигосударственное желание сесть в кресло, из которого сейчас шеф читал ему нотацию.

Хозяин кабинета продолжал. – Во-вторых,  центр нашей столицы, без этих вонючек не моющихся приобрел бы достойный, европейский вид. Миллорды из Европарламента, что мордами там торгуют, не хрен которым делать, который год мусолят «украинский вопрос». Не можем, видите ли, без европейского содрогания наблюдать, как  мимо сотен голодных и раздетых бомжей мчаться Крещатиком десятки бронированных шестисотых мерсов с тонированными стеклами, типа «Тиха украинская ночь».

Я спрашиваю, почему до сих пор не выполнено прямое указание главнокомандующего!  Почему организованно не решен вопрос по бомжам?

– Емеля старался, но не мог выполнить ваше указание, его бомжевозы директор стадиона «Динамо» не пускает на свою территорию. – Наконец, решился признатья Прапорчук

– Ну, так, блин, разъяснил бы обстановку, Емелька же не дурак, и директор не пидарас же последний…
– У Емели с директором стадиона “Динамо” вендетта из-за каких-то импортных  унитазов, тот списал себе в карман импортное оборудование, когда был начальником киевской канализации. А Емелька-то,  если не русский дурак, то украинский дурень, это уж точно! При каждом удобном случае дразнит директора стадиона: «Откуда у вас, Хэчбек Моисеевич глубокоуважаемый, миллионы ваши начальные, при вашей-то скромной зарплате муниципального служащего? При пошитых еще при царе Соломоне столько лет несменяемых  домашних тапочках, с большой дырой в районе большого пальца на левом тапке и оторванной подошвой на правом?»

– Он что, совсем жлоб, не понимает, что миллионы наши, если не из говна унитазного, так из писсуаров –  в полусладкое «Советское шампанское» переработанной мочи белых кроликов? Угомони Емелю, Эдмундыч, кстати, на него в прокуратуре много уже папочек припасено?

– Есть кое-что, но сейчас его вопрос нужно отложить. Предстоит срочно решать с бомжами, эмбээровцы уже на подходе, через неделю будет поздно.

–    Ну, так думай, адмиральская голова у тебя или бочонок с пивом?

–    Думать… придумаем, не волнуйтесь господин главнокомандующий. Сейчас нужно поставить точку в одном пикантном вопросе. В приемной сидит Танька, приперлась с намерением мужу опять выхлопотать хорошее место. Сгоряча вы уволили своего повара. Паренек он мозговитый, в наших архивах отмечен, как весьма полезный товарищ. Да и на стряпню его, грех было жаловаться. Голубцы такие заворачивал, не стыдно было подавать в любой компании. Помните, как депутатик израильского Кнессета …Засрщанский… Шчасранский… забыл, как этого мойшика фамилия, – чуть было фаршированной куриной шейкой не удавился, так вкусно было?

– Еще бы! Наш Димон Тютюнчик  свою еврейскую кухню досконально знает. Говоришь, мозговитый… Не возвращать же мне его назад? Пирожнику пироги печь надо было, а  не писуаровские, блин, анекдоты сочинять…

– Вы хотели сказать, пиаровские?

– Пиаровские или имиджевые, ты что думаешь, шеф твой полный идиот, не в курсе моды научной? – При этих словах главнокомандующий скосил правый глаз на учебник «Азбука Паблик Рилейшнз», лежащий поверх роскошной, изданной Московской патриархией библии, подаренной ему бывшими его коллегами, членами ЦК компартии Украины в годовщину избрания Данилыча в этот политический орган. Автором учебника для широкого пользования был  ученый с мировым именем, академик культуры и всех искусств Михалион Писуарский,  услугами которого пользовалось первое лицо, с пивком попарившись в сауне, в качестве репетитора грамотной украинской речи.

Цитированием с интеллигентным выражением классиков мировой поэзии во время выступлений перед народом главнокомандующий был обязан своему тайному имиджмейкеру академику Михалиону Писуарскому, любимцу шаровой публики дворца «Украина». На большой сцене дворца академик проникновенно пел шлягеры, как он утверждал, собственного изготовления. Неординарным для большого и солидного ученого поведением увлажняя глаза у присутствующих на концерте утонченных аристократок. Для увлажненых, лирически настроенных их задниц кресла зрительного зала были недостаточно широки.

– Дуралей в поварском колпаке, что поджопника от меня получил за сочинительство анекдотов, – продолжил главнокомандующий, – пакостничал, не иначе, как  со своей дурой накрашенной. Сладкая, блин, парочка под псевдонимом печатала анекдоты в паскудной газетенке даже для подтирки негодной – «Ночном Киеве». Мол, я у него, у наглеца служу, а не он, сопливый нахал, у меня под левым ботинком пристроился. Распорядись, Эдмундыч, чтобы Таньку его взашей гнали из моей приемной. Тоже, бля, примадонна из театра погорелого, ее еще народной артисткой величают!  Муженек, бля, успел расстараться, пока его я не турнул. Да, и я тоже, добренький предобренький… чуть “княгиню Ольгу”  к ее молочным бидонам не подцепил.

– Не могу прогнать даму так грубо, извиняюсь, господин главнокомандующий, у меня  же офицерское воспитание. Другое дело, где-нибудь, в темном месте, когда-нибудь…

–    Что она, конкретно, от меня хочет? Чего это я, первое лицо, и должен ее, блин, бояться?

–    По нашим агентурным данным, Танька очень опасна своим бриллиантом…

–    Чего-чего?

–     Между ног, который… Нынешний главный режиссер ее театра,  когда преподавал в театральном институте сценическую эротику, на одной, хорошо известной нам квартире шлифовал и полировал у бойкой студентки ее, можно так выразиться, народный талант. Весь процесс доводки  до блеска танькиного бриллианта задокументирован в нашем архиве: от первой шлифовки до окончательной полировки. Ваш бывший повар, по нашим данным, в гормонально активный комсомольский период был большим любительем ископаемых камешков,  и попался, как дура-сорока, что хватает подряд любое говно, лишь бы блестело.

–    А рогалик наш знает, что выделывала его чувиха с режиссером,
бля, народная флейтистка, когда еще была дешевкой  засмоктаной, студенткой из провинции?

–    Представьте, знает…  Господин главнокомандующий, я затрудняюсь говорить вам больше, чем уже сказал… Даже врачи дают клятву Гиппократа, чтобы хранить врачебную тайну.

–    При чем тут врачи, ты, Эжен, белены, что ли, объелся?

–    И мы,  сотрудники спец органов, не все можем говорить…

–    Я же не интересуюсь подробностями про половые Танькины спец органы, валяй рассказывать до конца, раз уж, блин, начал.

–    Повар свою Таньку сам послал к вам за местом, за хорошей должностью. Ну, чтобы она, своим, так  сказать, одним местом, бриллиантом необыкновенной огранки…

– Он что, совсем спятил? Я же не по этому делу! Бывший мой доверенный повар – и не знает, что я бабами на работе не интересуюсь? Ладно, приму эту приятную особу, скажи, чтобы впустили просительницу.

– Как один из ваших советников, к мнению которых вы до сих пор  прислушивались, категорически не советую впускать Таньку в свой кабинет. От нее чего угодно можно дождаться. Выкинет такое, что потом поздно будет что-то предпринимать. Понесет от вас, к примеру,  младенца, будущего наследника первого лица, даже опомниться, господин главнокомандующий, не успеете.

–    Хрен с ней, с сучкой бриллиантовой. Скажи Саньке Серому,
чтобы танькиного супружника вписал в партийный список сходняка своего. Пускай в парламенте  покочевряжится, проявит себя, там видно будет, куда его дальше двигать, владельца театральной драгоценности, блин, единоличного… Тут оба джентльмена рассмеялись.

– Мудрый… отличается от дурака тем, – первое лицо продолжало говорить с паузами «по Шекспиру», – что дурак… всегда пролетает, а мудрый… правильнее сказать мудрец, из любой ситуации всегда… пользу для себя находит, понятно я выражаюсь?

–    Так точно, понял! – дискантом вскрикнул председатель совета
национальной безопасности.

Эжена Эдмундовича Прапорчука переполнили яркие чувства, как в далекой юности, когда он ухаживал за первой своей любовью. В альбом, лежащий в кабинете главнокомандующего на отдельном антикварном столике, передислоцированным в его кабинет из исторического музея, полутора тысячно долларовым паркером с золотым пером девятисотой пробы, каллиграфическим почерком экс-адмирал вписал новое изречение первого лица, типа, как у Платона, либо как у Аристотеля, на худой конец, типа, как у академика Михалиона Писуарского.

Первому лицу обтянутый тонкой телячьей кожей красного цвета альбом был преподнесен почетным директором Института языка и литературы, ГБ-надзирателем за сотрудниками с националистической придурью Миклухой Жуликовским от имени президиума Академии Наук Украины. На увесистом фолианте красовалась тисненая золотом надпись «Энциклопедия Украинской Государственной Мысли». Экс-адмирал уже восемь лет находился рядом с государственным интеллектом №1. В сложной экономической обстановке, в окружении политических завистников на лету подхватывал и записывал папины изречения.

Председатель совнацбеза, отвечающий за своевременное пополнение интеллектуальной сокровищницы страны, мысли главнокомандующего увековечивал большими прописными буквами.  Листы энциклопедии были нарезаны из толстого ватмана, изготовленного по древнейшей технологии из белоснежного китайского шелка.  Первая страница первейшей книги Украины уже была заполнена… почти, что до конца.

Папе принесли еще две бутылки минералки, главнокомандующий, типа, как по Сократу,  подпер лоб правой рукой, от нее шел запах свежей тарани, еженедельно, для укрепления межгосударственных отношений присылаемой ему с Волги матушки-реки «подлыми иудами», и задумался.

–    Вот что сделаем, Эдмундыч. Отправь по областям шифрограммы. Пусть там соберут немытых бомжей, да побольше, поколоритнее, и побыстрее, только не последних алкашей. И в столицу, немедленно, спецрейсами особого назначения, под конвоем. Головой отвечают губернаторы. По дороге пусть доходяг подкормят, кому одеженку заменят, но, чтобы не перестарались. Экстерьер и запах у бомжей надо сохранить впечатляющими. И проинструктируют обезьянок, что, как и где? Если бомжики будут слушаться, лафа для них будет долгой. Они ребята, как на подбор, все бывшие пионеры и комсомольцы, помани  их  коржиком, всегда будут готовы!

–    Разрешите дополнить? Для начертанного вами мудрейшего плана бомжики из Крыма и Одессы никак не подходят. Могут испортить гениально задуманную вами, многоуважаемый главнокомандующий, операцию. Морды у них загорелые, синяки и морщины плохо видны. Вот, если бы в Одессе сейчас нашелся хоть один приличный еврей, хоть малость похожий на Мойшу Швальнецкого, можно было поставить макаку около монумента Независимости, веселить народ адескими анекдотами. К сожалению, все наши бомжи еврейского происхождения уже в Израиле или Америке. Или как Мойша Швальнецкий зелень теперь косит в Москве.  По нашим агентурным данным, в русских ресторанах Америки теперь наши жидики хавают украинские борщи, затертые смаженным салом, как ни в чем не бывало. И вареники  украинские лопают, со свиным фаршем и чесночком, хоть в ресторанном меню значится, что вся пища «кошерная». Упустили мы, господин главнокомандующий, воистину, свой золотой плутовской запас. С такими-то кадрами, да в наше время, – Прапорчук вздохнул и левый его глаз заблестел от подкатившейся слезы, – любые политические спектакли можно было ставить.

–    Не отвлекайся, размечтался больно, что с воза упало… Думать раньше надо было, а то свистел мне в ухо каждое утро: «угроза сионизма… угроза сионизма!». Про угрозу собственного идиотизма нужно было беспокоиться! Дальше, по теме давай, складно у тебя получается.  Я дал мысль, а ты на то и голова моя запасная, чтобы в деталях разрабатывать план главнокомандующего.

–  Вот я и думаю, лучше всего будет, если к приезду банкиров Мирового банка вокруг монумента Независимости протестующие против нужды, голода и холода бомжи, съехавшиеся со всех областей, разобьют палаточный городок, как студенты, помните, когда мы премьера Расола никак не могли вытолкать на пенсию? Парочку бомжей-добровольцев перед телекамерами милиционеры немного поколотят, за это дать им по бутылке водочного сурогата и по кило самой дешевой ливерной колбасы, от нее даже дикие коты  на Подоле  отворачиваются. Извиняюсь, ливерную колбаску не милиционерам, а бомжам за причиненное резиновыми дубинками неудобство. Палаточный городок строго охранять по периметру, чтобы к нашей инициативе снова никто не присоседился. Коммунисты или нашисты обязательно захотят вставить свой пятачек, политических требований еще только нам не хватает. И Натаху Ветрянко-Бешеную предупреди, чтоб со своим хахалем туда не полезла. Лучше с ней сполна расплатись, как обещал, за пикетирование на Крещатике платных туалетов с плакатами… как мы там придумали? Эдмундыч, напомни текст …
– «Долой дерьмократов, укравших у народа  сбережения!»

– У тебя, адмирал что, уже старческий склероз проявляется? Не «сбережения», а «выделения» на плакатах написано было.    Не возле сбербанка Натаха со своим Вовочкой протестовали, а у туалета, что рядом со станцией метро «Крещатик». Вспомнил?

-Так точно, у платного туалета вашего племянника, господин главнокомандующий, понял! Можно продолжить докладывать диспозицию?

– Валяй.

– Главным режиссером-организатором пригласим режиссера… этого, как его, что в цирке работает? Хрен с ним, как его зовут!  В этом деле нужна не только опытная, но надежная и проверенная режиссерская рука, не то журналюги из Юлькиного «Вечернего Зеркала» могут что-то вынюхать. «Не передати куті меду» – так говорила моя бабка, мудрейшая женщина, надо отметить. Остальные детали можно уточнить при разработке поминутного плана встречи делегации Мирового банка.

–  Этого мало. Поднапряги извилину, Эжен, ты же, блин, академик, доктор философских наук, забыл, что ли? Можешь и должен! Валяй дальше.

–    Еще организуем мобильные группы  врачей скорой помощи, на старых, разваливающихся на ходу «Волгах». По пути следования делегации банкиров перед их новенькими мерсами на перекрестках будут ломаться наши скорые помощи российского, так сказать,  тоталитарного производства. Движение заблокировано, банкиры увидят, жадюги же не слепые к нам приедут, как из ржавого, залатанного раш-автомобиля (а где, господа хорошие, обещанные вами мерседесовские микроавтобусы?!) врачи и санитары вытаскивают окровавленного, умирающего больного, и в носилках, шатаясь от недоедания, пешком несут тело его к ближайшей больнице с отключенным отоплением и протекающей крышей. Не сделают и трех шагов, а больной, остро требующий неотложной помощи, уже умер! Не дождался, бедняга, квалифицированной медицинской помощи. От недоедания обессилевший медперсонал, – для акции в милицейском училище хлопцев и девчат следует подобрать тощих, не кормить несколько дней, и белые халаты подобрать как можно больших размеров – кто садится на асфальт, кто прислоняется к каштановому дереву – символу нашей столицы.  Выразительная, горькая слеза медленно выкатывается из глаза молодого медработника, для которого нет никаких перспектив профессионального роста, по причине, отсутствия обещанной помощи с запада. Весь этот цирк снимается нашими телеоператорами с “Финтера”, “7+40” и “Ай-Зухен-Вей” и через спутники запускается на  Си-Эн-Эн, другие мировые каналы.

–    Все ладно, Эдмундыч, но со слезой, ты адмирал загнул! Как ты заставишь пацана из милицейского училища плакать? Он же наш будущий мент, а ментяры у нас никогда не плачут!

–    Не волнуйтесь, все будет так, как задумали. Для пролития
«горькой слезы» в глаз «медработнику» предварительно закапаем две-три капли глицерина.

–    Ну, ты, – эдмунд твою мать, даешь! – вылитый фантазер, типа как писатель Говоривский вместе с поэтом Падлычкой. Шевченковскую премию, скажу Ваньке, чтоб тебе выписали. Додумай в деталях и беги выполнять. Скажи всем, план я подпишу потом, сейчас некогда.

И Данилыч укатил в Мариинский дворец, принимать верительные грамоты от нового посла Соединенных Штатов. У прежнего дипломата после нескольких лет пребывания в Украине скоропостижный паралич лицевого нерва отключил правую часть лица.  Временно потерявшему трудоспособность хитрому послу хитрющей страны сам Данилыч торжественно вручил орден «Ярослав Мудрый»: «За отвагу и доблесть в налаживании отношений между Украиной и США». Перекошенного, с выпученным правым глазом бывшего посла вместе с неразлучной собакой Чарли, подобранной у одного из мусорных баков на Подоле и отмытой до белизны, госдепартамент срочно боингом отправил в Швейцарию, где в горной клинике профессора Розенкранца мужественному американскому дипломату предстояло долго и основательно  залечивать психологические раны.

<текст остальных одиннадцати глав повести «Звероферма» подлежит восстановлению>

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься.