ДРУГ И УЧИТЕЛЬ ГОГОЛЬ

Під час останньої війни України з «рускім міром», коли геть усе московсько-російське почало сприйматися імперсько-загарбницьким, з’явилися у нас заперечувальники російської мови, як такої. Розуміння, що літературна російська мова і обвішані георгіївськими стрічками матюгальномовні мавпи з кров’ю українців на руках абсолютно різні сутності – притаманне тим, хто добре володіє літературними українською та російською мовами. Проте саме ті, хто з народження та й після своїх кульків – «університетів культури» – не лише говорять україноподібним суржиком, а й мислять суржиком, з піною з рота намагаються заперечувати російську. Навіщо їм вдосконалюватися в рідній українській мові, значно простіше енергію направити на заперечення «окупантської» мови в Україні.
Миколі Гоголю, можна сказати, пощастило. Жив у спокійний час, без кривавих битв на теренах його рідної України. В родині Гоголя спілкувалися обома мовами, проте в шовіністичній імперії вибору не було і навчався він російською, згодом й писав свої твори на общєпонятом язикє. В першій половині творчості, за зовнішніми і мовними ознаками ніби й росіянин, письменик переконливо заявив про себе, не як про пихатого великороса або упослідженого хохло-малороса, а українцем козацького роду.
Аксіому, що патріотизм в Україні мусить нерозривно пов’язуватися лише з українською мовою, жорстко і принципово поставили під сумнів. Цю беззаперечну, здавалось би, патріотичну конструкцію нинішніх так званих вишиватників зруйнували російськомовні бійці добровольчих батальйонів, що разом з україномовними братами поклали життя за свою батьківщину.
Киянина у четвертому поколінні, маю на увазі себе грішного, що непомітно опинився на шостому десятку років, досі вважаю не достатньо володіючим своєю рідною українською мовою. Як це не сумно мені визнавати, хоч на це і є пояснення – та не виправдання – обставинами народження і зростання у російськомовній «матєрі гарадов рускіх». Як давно переконалися науковці київської історичної школи, ця основоположна літописна теза російської імперії виявилася політичним фейком московсько-петербургських переписувачів історії, усього трішечки перебріхавших записаний літописцем вислів київського князя Олега, а диявол, як відомо, ховається саме в дрібних деталях. «Київ – мати городО(А)М руськиМ» – так у літописному оригіналі, бо малася на увазі політична, а не родова зверхність слов»янського Києва над колоніальними утвореннями угро-фінно-татаро-монгольського півночного сходу. Надто довгому історичному блефуванню московських «азиатов с узкими раскосыми глазами» (Олександр Блок) колись бо мав прийти кінець.
Вдосконалюймось, адже ми за географічним народженням і етнічним походженням маємо бути, або, принаймні, стати багатомовними європейцями.

* * *

В восьмом классе наш новый учитель русского языка объединил часть мальчишек в литературный кружок. Девочек тема литературного творчества почему-то не заинтересовала. К потомственным оболтусам и отпетым хулиганам из тогда депрессивного района Телички на южной правобережной окраине Киева сын директора школы обращался уважительно, только на «вы». Что придавало нашим занятиям лицейный дух пушкинского Царского села. Когда литературные посиделки – раз в неделю – заканчивались, мы возвращались в первобытное состояние. Среди юных литературных дарований – а мы самонадеянно тужились писать стиха под Пушкина и рассказы под Горького – учитель провел опрос, кого из русских писателей, или зарубежных, вы любите читать? Точнее, кто ваш любимый писатель? Когда я сказал, что мой любимый писатель Гоголь, литературный кружок дружно рассмеялся. Со временем моя моно любовь к Гоголю отошла на второй план, уступила множественным, можно даже сказать в чем-то аморальным связям с великанами и пигмеями мировой литературы. По приблизительной хронологии появления их на свет божий: Цицерон, Петроний, Джонатан Свифт, Пушкин, Альфред де Мюссе, Шолом Алейхем, Винниченко, Есенин, Плужник, Булгаков, Маяковский, Габриель Гарсиа Маркес… как видим, связи у меня были хаотичными и неразборчивыми. Но первой любовью, теперь уверен, что это до конца жизни, оставался Гоголь. И я неимоверно горжусь постоянством своих корневых эстетических взглядов. Хоть чем-то же я должен гордиться?

Прошло почти три года после окончания работы над книгой «ЛІКВІДАЦІЯ ПОЕТА МИКОЛИ ХОЛОДНОГО прикриття злочину «ісусом христом» Василем Стусом». Детективное, можно так сказать, иследование по-прежнему не опубликовано традиционным бумажным способом. Этому есть масса не зависящих от авторской воли будто бы объективных причин. Если можно так назвать круговую солидарность носителей родовой украинской мозоли. На неё, неприкасаемую, наступал при жизни сатирик Холодный, и я, получается, больно наступил сейчас.
И тут меня осенило, характерные герои моего публицистического исследования очень, и даже преочень похожи на персонажей гоголевских повести и пьесы «Мертвые души» и «Ревизор».

Микола Жулинський – это, конечно же, Чичиков. Как и гоголевский чиновный тип – приятен, особенно в обхождении с новым начальством, любой политической ориентации. Несмотря на преклонный возраст наш славный малый в контактах с кормящим руководством даже мылом не пользуется. Ну, и главная похожесть. Чичиков долго и упорно занимался скупкой мертвых ревизских душ. За сорок лет рукой вождения Институтом литературы АН Украины научный секретарь, затем директор Жулинский упорно селекционировал мертвые души в штате научного института. Мертвые, как для науки в широком понимании, так и мертвые в практическом применении для развития украинской национальной культуры. Но для её отстоя, в самый раз! Если, вдруг среди аспирантов института появлялась живая душа, также вдруг и исчезала, сопровождаемая соответствующей облику морале изгнанника характеристикой, подписанной стоящим на страже дела коммунизма товарищем Жулинским. Живые души, уволенные из института, под неусыпным конвоем отправлялись в путешествие по необъятным просторам, с конечной остановкой в Мордовии, в лагере для политзаключенных. И все же, видится нам между бывшим таможеником Чичиковым и нашим литературоведом, с особым рвением выполнявшим возложенную на него КПУ-КГБ надзорную функцию, хоть не существенное, но отличие. Гоголевский герой – взяточник и мошенник Чичиков – скопивший капиталец, пропуская либо не пропуская товары на таможне, и, вполне естественно, имевший коррумпированные связи в царской России, после разоблачения был посажен в следственный изолятор в томительном ожидании суда. Но благодаря все той же вездесущей взятке высокопоставленному чиновнику в чине полковника был выпущен на свободу. Жулинский выслужил звание академика в псевдо научной системе поклонения мумии Ленина. Соискатели научных степеней во время оно соревновались в написании сердечных панегириков в честь любимой партии и ее горячо обожаемых вождей. От интенсивности сопутствующего потовыделения зависела успешность защиты диссертаций. Потому как от наличия нашивок на погонах советских ученых – узкая полоска кандидата наук, широкая полоса доктора наук – на прямую зависела наполняемость мисок членов семей советских ученых сертефицированным кормом. Грянула независимость. КГБ растворился в СБУ и в десятках охранных контор. Компартия скукожилась и стала водить хороводы с «новыми украинцами», или с «новыми русскими» – хрен редьки не слаще. Академик Жулинский быстренько отряхнул коммунистический прах с костюма, пошитого в ателье «Коммунар» на правительственном Печерске закройщиком… кажется, Либензоном, но вполне возможно, это был сам Варонин, обладатель коллекции лекал со скрываемыми от натовских шпионов размерами бедер, грудей и талий членов Политбюро ЦК компартии Украины. И нашего первого по рангу академика подцензурного литературоведения свобода встретила у входа, как поэтически выразился когда-то Александр Сергеевич. Была, не была! Не пойманый на диссертационных махинациях при совке видный ученый в бизнес паре со своей супругой теперь скупает не мифические мертвые души, как жулик средней руки Чичиков, а присваивает реальные денежные знаки в особо крупных размерах, приносимые в их семейную финансовую пирамиду интеллигентствующими, миль пардон, лохами, в надежде быстро и сказочно разбогатеть. Вполне естественно, свою даму сердца в столь не безопасном предприятии джентльмен Жулинский возглавлять пирамиду выставил впереди себя. Справедливейше и разумнейше академический мыслитель подставил под стрелы Фемиды свою половину! Если рассуждать практически, находясь на свободе, избежав наручников, вдруг бы надетых на научное светило снисхождение не знающей богиней правосудия, только наш академик со связями мог бы обеспечить внеплановые передачки в места не столь отдаленные с запрещенными деликатесами, и, естественно, досрочное освобождение своей милой бизнес подружки. С теневой ролью академика Жулинского в жульнической пирамиде еще предстоит разбираться независимым от гб-прошлого юристам при проведении реального расследования, на что все еще надеются вкладчики, как первые христиане Рима истово поверившие в новоявленного бога, в нашем случае, в семейно-благотворительную финансовую тумбочку с убаюкивающим названием «Турбота». Благодаря за 40 лет устоявшимся связям со спецорганами еще той, советской Украины, а спецорганы, как мы знаем, на пенсию никогда не выходят, в предварительном цугундере не провели ни дня академический супруг с душкой супругой. Наичестнейший же и, безусловно, независимый суд – поскольку дело слушалось не в какой-то там, а в независимой Украине – присудил слабой половине, а не ловко ускользнувшему от наказания супругу, какую-то пару-тройку годков изнеможения образцово усердным трудовым отдыхом на исправительной семейной даче в Конче Заспе. Потому, как осудил академическую супругу условно. При этом достопочтенный судья выразительно показал фигуру из трех пальцев, успевших на Мальдивах загореть вместе со жрецом правосудия, десяткам наивных до умопомрачения интеллектуалов, тугодумных буратин, ожидавших по решению суда справедливого возврата своих кровных монеток. Над въездом на неприкасаемую дачу академика Жулинского видится нам декоративная арка, обвитая вьющимися итальянскими розами. Ярко красные бутоны прикрывают кованные из черного металла, побронзированые под золото буквы: «На дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь, и делай с ним, что хошь». Надо полагать, в этих мудрейших словах и заключается научно-практическое кредо нафталиненного светила украинской словестности.

Іван Дзюба – это, безусловно, и без малейших сомнений помещик и мечтатель Манилов, такой же тишайшим голосом мягкий в обращении с обожаемыми дамами, как и киевский наш донжуанчик, по совместительству национально освободительный герой в репродуктивные его годы. Одно другому не мешало, а даже способствовало, принимая во внимание, что самым, что ни на есть принципиальным борцам с национальной несправедливостью всегда было присуще стрыбаты в гречку от своих благоверных жен. Гоголевский прообраз своими гениальными идеями подстать не только академику Дзюбе, но и многим другим мэтрам украинской науковой думкы. Манилов намеревался в своем имении построить высоченный, как в итальянской Венеции мост через пруд с карасями, водяными лилиями и лягушками. Что б на мосту во время безмятежного чаепития из самовара наблюдать за усердной работой в поте лица своих поселян и поселянок. А вдали за горизонтом что бы романтику барину виднелись башни московского кремля, а если погода позволит, и небо очиститься от облаков, то и санкт-петербургский адмиралтейский шпиль. Между академиком Дзюбой и помещиком Маниловым, конечно же, есть различия, но, отнюдь, не концептуальные. Уединяясь с супругой, Манилов чайной ложечкой набирал вкуснейше сваренное варенье, воркующим голосом говоря своей половинке: душечка, открой ротик. Ученый Дзюба сам открывает ротик, когда его молодящаяся душечка подносит к вещательному органу своего очень многоуважаемых лет академика ложечку с… Определенно сказать мы не можем, ложечку ли с клубничным вареньем, иль с каким иным деликатесом, либо с травяной настойкой от констипации, пардон, от недостаточной дефекации. Касательно общепризнанного академичесмкого светила духовности мы должны выражаться слогом сугубо научным. Да вот еще, Манилов в свободное время от мечтаний и серебряной ложечкой кормления вареньем своей душечки – занимался секретным написанием романа об одном, тщательно скрываемом от домочадцев не маловажном воинском сражении из отечественной истории. И уже – проговорилась допущенная вытирать пыль в его кабинете словоохотливая прислуга – написал целых полторы страницы. А широчайшего ума академик Дзюба наоборот – уделяя лишь редкие минуты поеданию с ложечки чего-то вкусного и медицински полезного, не уставая пишет и пишет… Винегрет дзюбиных литературоведческих тем обширен и глубок. А высотой академической думкы подстать маниловскому ажурному мосту, обвитому лилиями, переброшенному через внутренний водоем барской усадьбы. Разбавляет видный ученый – можно, хоть и с некоторым преувеличением сказать, миловидный ученый – драгоценные минуты своих исследований проповедями на морально-этические темы, поскольку в морали и нравственности академик Дзюба непревзойденный даже своим патроном дока. Академик Жулинский, поставленный еще КПУ-КГБ пристально наблюдать литературоведово племя, тяготеющее к рецидивам махрового буржуазного национализма, с достопамятных совковых времен своему поднадзорно опекаемому «объекту» присудил весьма редкое в нашем колхозе почетное звание «совесть украинского народа».

Борис Олійник – это точнейшая копия Земляники, попечителя богоугодных заведений. И не сомневайтесь! Землянике было поручено подкармливать и лечить из бюджетных ассигнований и пожертвований бомжей – лиц без определенного места жительства, нищих странников, юродивых, тихо помешанных. Олийнык же был направлен Центральным комитетом компартии на ответственный участок партийной работы – пожизненно несменяемым попечителем Фонда культуры, его председателем. Так в чем же здесь аналогия, воскликнет недоуменный читатель?! А вот в чем. Клиентами Фонда культуры ныне являются, в основном, тихо помешанные художники, писатели, поэты. Помешательство их, к сожалению, неизлечимо, поскольку тихое. Ежели бы буйствовали, тогда другое дело. Вернее, дела, заводимые на буйных правдоискателей в достопамятные времена смежниками Олийныка из политической охранки. Несмотря на отсутствие маломальских заработков, что могли бы пойти хотя бы на скудное пропитание, подопечные попечителя-председателя Олийныка долгие годы уверяют себя и своих жен, что ничем иным полезным заниматься не могут, поскольку имеют дар от бога. А самые тяжелые тихо помешанные на одном из видов искусств еще и считают себя непризнанными гениями. Есть и отличия, как же без них? Попечитель Земляника особо не усердствовал, бюджетные деньги на лекарства не тратил: «Больные у нас простые, дорогих лекарств не употребляют. Если помрут, то и так помрут. Если выздоровеют, то и так выздоровеют». Олийнык, как и Земляника, для состоящих на учете в Фонде культуры духовных больных тоже лекарств не покупает, зато проводит ежегодные взбадривающие паству собрания. Его заместитель – прохвост с большим стажем работы в отделе культуры ЦК КПУ, защищенный шефом Олийныком от люстрации – зачитывает отчет, сколькими дееспособными своими членами ещё может гордиться Фонд. И сколько наших членов, увы, обездвижилось и прекратило активность. Разумеется, имеются ввиду члены коллектива, а не те члены, о которых вы могли подумать. О них стыдливо умалчиваем. Вставанием и минутой молчания правление Фонда Культуры сопровождает оглашение горестного списка, с перечислением в алфавитном порядке навсегда покинувших ряды коллег. Под жалостные песнопения сельского народного хора – коллективного члена Фонда культуры – с почестями сопровожденных в лучший мир, где на измождено-исстрадавшихся усопших деятелей Фонда культуры сыплется манна небесная, да протекают тихие реки, наполненные 20-процентными молочными сливками. В отличие от супермаркетов сливки в раю не сфальсифицированные, можно дегустировать чайной ложечкой, сколько душе поэта или художника угодно, не возбраняется утоляться литровыми кружками. Для истинного блаженства всего-то нужно поскорее отдать богу душу. Но ни в коем случае не продавать свою душу сатане! Только в виде досадного исключения можно было, и даже это тайно приветствовалось, оставлять свою творческую душу в залог властям, не верящим ни в бога, ни в черта, ни в кочергу, естественно, взамен получая усиленное цековскими объедками пропитание. В отождествлении Олийныка с Земляникой, увы, не обошлось без несущественных отличий. Пописывал ли стихи, скрывая сие занятие от строгой жены попечитель богоугодных заведений, доподлинно неизвестно. Но при тесном духовном родстве Земляники с Олийныком – это очень можно предположить. Сомневаться же нам просто безнравственно в наличии поэтического таланта у первого по ранжиру пиита ЦК компартии Украины! Тем более, академия мертвых наук Украины по инициативе ее 100-летней мумии-председателя в первый раз уже выдвигала Олийныка на соискание Нобелевской премии по литературе за рифмованную клятву в любви и верности компартийному билету, и за другие талантливые вирши писучего академика. Лиха беда начало! Настойчивым выдвижением попечителя Фонда культуры ценители поэзии запреклонного возраста все же обязаны добиться справедливости, и муза Олийныка распечатает сосуд с многолетне выдержанным благоухающим вином украинской поэзии. А высокомерные сомелье из той самой западной Европы, что хвалится своими будто бы великанами духа и пера, вынуждены будут склонить голову, отдегустировав поэтические строки наидостойнейшего представителя поэтически-песенного народа, вчера дорогого нашего товарища, а теперь нашего уважаемого господина Олийныка.

Володимир Яворівський – это Хлестаков! Здесь аналогия такая явная, что хочется воскликнуть: Ух, ты! Не единоутробные ли они близнецы братья?! Хлестаков обчищал карманы глупых, интеллектуально недоразвитых граждан провинциального уездного городка. При этом вешал лапшу им на уши, обещая несусветные блага. Яворивский тоже напускал розовый туман, обещал золотые горы при избрании на пост председателя многоуважаемого творческого союза. Как и Хлестаков обладал неподражаемым красноречием. Это редчайшее и полезное свойство, обучиться которому члены уважаемого творческого союза долго и упорно пока еще только тужатся, когда Яворивский уже давно не превзойденный оратор, тобишь, мастер запудривать мозги… Хотел сказать, стаду баранов, но воздержусь, поскольку, не взирая на обвинения в свой адрес, считаю себя человеком воспитанным, с измальства пребывающим в дражайшем почтении к известным, официально почитаемым мэтрам искусства. Как липку ободрал Яворивский наивных членов творческого союза. Вместо обещанного бесплатного освобождения от геморроидальных шишек в ведомственной поликлинике, что у стен Святой Софии Киевской, и дармовых путевок в творческо-оздоровительные пансионаты в Одессе и Коктебеле, в крайнем случае, в Ирпене, обманул ожидания стариков аксакалов, за долгие годы стояния на задних лапках приученных к цековско-гебешному рогу изобилия. Все же, полное название творческой организации и далее буду стараться не упоминать, так как сочувствую мизерному количеству ее достойнейших долгожителей, затерявшихся среди массового приема новых членов, исключительно для блефования своими внушительными размерами перед правительством. Иначе нельзя рассчитывать на подаяние на бедность. Кабмин ежегодно выделяет денежную субсидию для поддержания штанишек на подагрических ножках аксакалов, получивших направление в творческую жизнь еще из рук компартийных секретарей. А те, в свою очередь, советовались с вездесущим комитетом госбезопасности, достоин тот или иной кандидат быть принятым в коллективную кормушку проверенных на лояльность к властям бумагомарателей? Чорт бы меня побрал, чуть было не проговорился! Ну, да уж ладно. Все равно даже ежик уже догадался, кто эти духовнейшие аксакалы, претендующие быть коллективной совестью нации. Закончили же свои жульнические эпопеи духовные близнецы братья вполне благопристойно. Накуролесивший в уездном городишке Хлестаков вовремя дал дёру. Порадуемся за него. Наблефовавшегося в уездном творческом союзе Яворивского довольно долго пытались отлучить от веры обманутые им сектанты от литературы. Свершилось! Не то с позором отобрали у него членский билет… не то от всей души дали сладкому трепачу легонько под задок. И Хлестакова правнук, ухмыляясь, благополучно ускользнул, прихватив членский билет на память. Мы же думаем, что наш пострел, действуя на опережение, элементарно убёг зайцем от преследователей, не дожидаясь заслуженного им рукоприкладства, или ногоприкладства, что гораздо опаснее, поскольку травмированный копчик долго не заживает.

Юрій Андрухович – это собирательный образ неразрывного дуэта Добчинского и Бобчинского. Мелкопоместные провинциальные помещики не имели собственных экипажей, но прокатиться на облучке чей-то кареты всегда были готовы с удовольствием. Богатые владельцы экипажей последних марок, выписанных из Германии, даже Англии, благосклонно относились к своим братьям меньшим. Таким образом, Добчинский и Бобчинский якобы приобщались к высшему свету. К провинцальному галичанину Андруховичу, с юных годков стремящемуся накрепко уцепиться, и, не слезая, кататся и кататься на облучке западного литературного экипажа, собственники германских и австрийских фаэтонов относятся тоже благосклонно, заприметив в нем творческое кредо «чего изволите?». Чем больше угождает Андрухович вкусам и пристрастиям западной читающей публики, тем тяжелее становятся именные гранты. У мелкопоместных провинциальных помещиков Добчинского и Бобчинского была одна мечта, чтобы в городе Петербурге государю императору сообщили: в таком-то маленьком городишке, названия пустяшного, проживают они, помещики Добчинский и Бобчинский. И все! Большего счастья не бывает! У Андруховича аналогичная мечта. Чтобы в городе Стокгольме ни с того, ни с сего, но по велению небес сообщили норвежскому королю его литературные советники, но лучше литературные дамы, что в таком-то малоизвестном городишке стремящейся в Европу страны живет вечно молодящийся писатель Андрухович. И все! И больше ничего! Только еще одна малость, очень хотелось бы Андруховичу, что б невзначай, при случайной встрече во время прогулки сказал норвежский король председателю Нобелевского комитета, что где-то там, на краю цивилизации – королю можно так выражаться – проживает способнейший малый в написании букв. И все! Но еще одна деталь, что б председатель Нобелевского комитета на обратной стороне случайно оказавшейся во внутреннем кармане квитанции из химчистки написал отдолженной у короля Норвегии авторучкой «Паркер» с золотым пером – «Юрий Андрухович». И больше ничего не надо для счастья нашему провинциалу. Внезапного вулканическоого извержения радостных эмоций еще нужно подождать… ждать и ждать… вот, только бы дождаться! А пока что станиславский мечтатель ежеутренне созерцает филижанку дымящегося кофе американо, ослабленного действия на организм писателя, поскольку ночные посиделки в ивано-франковской богемной компании, не чуждой всяческим взбадривающим таланты излишествам, увы, сказываются на аритмии сердцебиения литературной звезды нашего интелектуального захолустья.

… Коли книгу про ліквідацію яскравого поета шістдесятих років ще писав, двоє її головних персонажів давно лежали у могилах. Як це не звучить по-блюзнірськи, сьогодні їм пощастило, якщо порівнювати з дійовими особами мого дослідження, що ще дихають. Нехай же радіють цій обставині. Стверджувати, що в гоголівських «Мертвих душах» і в «Ревізорі» немає героїв, схожих на Миколу Холодного і Василя Стуса, було б відвертою неправдою. Предостатньо! Проте не будемо турбувати небіжчиків гострим пером гоголівської сатири. Письменник був настільки витонченим знавцем ментальності українців, воскресни названі небіжчики, дісталося б їм від Миколи Васильовича по саму зав’язку, з моєю скромною допомогою. Як же без неї? Сатирик у своїх безсмертних сатиричних творах, що давно стали класичними, завчасно заготовив для кожного з уславлених нащадків – персонально для Миколи Холодного й Василя Стуса, що передчасно нас покинули – по кілька сатиричних образів. Мій друг і вчитель Гоголь, як ніхто інший з нинішніх задиристих письменників його милої України, що при знайомстві лякають – я письменник сатирик! – міг би заявити: «Тільки я, українець, маю право критикувати українців!» Проте, опинившися у петербурзьких краях, довелося йому вивертати навиворіт колоритних представників гордовито-пихатого племені так званих великоросів. Фанату Гоголя – не буду надто скромним – залишається приєднатися до не сказаних слів свого мудрого вчителя. Що, втім, вже й сталося. Це мають підтвердити, слава Всевишньому, ще не мертві – як ще не вмерла Україна – дійові особи публіцистично-сатиричного дослідження про ліквідацію поета Миколи Холодного.

Напишіть відгук