ФРАГМЕНТЫ КИЕВСКИХ ФРЕСОК ( 3 ТРИУМФ НЕГОДЯЯ )

ФРАГМЕНТЫ  КИЕВСКИХ  ФРЕСОК

3.  ТРИУМФ  НЕГОДЯЯ

    Закончилась  Вторая мировая война. Киев приходил в себя, постепенно восстаналивалась жизнь. В маленькие помещения «Булочных» в семь утра, дождавшись развозки из пекарни с надписью по борту  “Хлеб”, как в черную дыру проваливалась толпа хронически голодных, еще с ночи занимавших очередь. Продовольствия в Киеве все же было больше, чем в окружающих город небольших  поселках.  Жители Киевской и соседних областей стремились попасть в столицу Советской Украины, чтобы получить шанс не умереть с голода. Селились «новые киевляне», где только можно было устроиться. В глухих, без окон подвалах, на чердаках старых домов, потеснив стаи голубей, и даже в пристройках к зловонным общественным туалетам.

    Сорок седьмой послевоенный год был самым тяжелым. В селах украинские хлеборобы, как и в голодомор 32-33 годов снова не по своей воле оказались без хлеба. Немецкие оккупанты уже провалились в тартарары. В мирное время  северо-восточные братели-славяне стали выметать последнее продовольствие из Украины, с той только разницей, что вагоны теперь отправлялись на восток, а не как в войну с немцами – на запад.

Начинались занятия в холодных аудиториях институтов. На первые курсы принимались пахнущие пороховым дымом абитуриенты. Вылинявшие гимнастерки участников войны, свежие следы от ранений заменяли когда-то необходимые для поступления знания. В Киевское военное авиационное училище, что было расположено в сером школьном здании в глубине дворов на пригорке между бывшими Прорезной и Фундуклеевской улицами, принимались преимущественно сироты. Без преувеличения, голые и босые.

На экзаменационном диктанте семнадцатилетний мальчишка, будущий военный летчик, сделал столько ошибок, что преподавательница языка на середине текста прекратила проверять грамотность. Члены приемной комиссии понимали, закрой они перед абсолютно безграмотным парнем двери в военное училище, это означало бы верную смерть горе-абитуриента от голода. На элементарные устные вопросы экзаменаторов парень тоже не отвечал. Как в рот воды набрал. Тогда член приемной комиссии попросил абитуриента рассказать  о себе.

-    Моя біографія така сама, як у Тараса Григоровича Шевченка… А місцями ще й гірша.

Парня приняли в училище. Каждый вечер педагоги занимались с ним дополнительно, и не только с ним. Этот случай был характерный для послевоенного Киева. Приемные комиссии киевских вузов сквозь пальцы смотрели на уровень знаний абитуриентов. Неимоверной жажде  знаний у насмотревшихся смерти, изголодавшихся молодых людей должны бы позавидовать ленивые, сытые, благополучные  дети мирного времени.

Открыл двери для абитуриентов, в подавляющем большинстве, бывших фронтовиков и Киевский художественный институт. Выцвевшие зеленые гимнастерки заполнили аудитории и творческие мастерские. Поступавшему в творческий вуз, где  налаживался конвеер, штампующий сотни разнорабочих  талантов советского изобразительного искусства, достаточно было на экзамене по специальности черным карандашом  в центре большого листа ватмана нарисовать малюсенький танк Т-34, или парочку истребителей со звездами на борту. Советский патриотизм был поважнее творческих способностей и композиционных навыков. Между боями с немецкими фашистами наловчившись рисовать «серпочки-молоточки», молодые люди вполне заслужили выучиться на советских художников, бойцов теперь уже идеологического фронта.

Еще не была отправлена на заслуженную пенсию идея пролетарского ученого, академика Лысенка о том, что из дубового пня можно вырастить дерево-сад с райскими плодами. Для этого достаточно пень настойчиво обучать плодоношению, окружая заботой и любовью. Признаная и поддержаная Сталиным – корифеем во всех науках – теория академика Лысенка требовала практического подтверждения. Одним идеологическим штампом формирующаяся советская творческая элита заполнила творческие мастерские Киевского художественного института. Вчерашние фронтовики, будущая одипломленная формация советских интеллигентов, а сейчас еще дубовые пеньки и колоды, дрессировались малевать как нада и что нада. Через пять лет такой учебы по штурмовым карьерным лестницам бойко полезут дипломированные художники к гонорарам и к почетным званиям. А кому особо повезет, к государственным премиям.

Уже на второй день после оглашения решения приемной комиссии студент первокурсник факультетов живописи, скульптуры, графики получал талоны на обед.

Изобразив карандашом на вступительном экзамене по специальности батальную сцену, где советские краснозвездные истребители трассирующими очередями поджигали группу немецких танков с бело-черными крестами на боках, стал студентом отделения станковой живописи младший лейтенант Хилько, двадцати с хвостиком лет от роду.

У Хилька от рождения был необыкновенный дар. В общежитии художественного института, как хищник на охоте, постоянно он рыскал по коридору. Останавливался возле дверей, прислушивался к еле слышным звукам. В институте не безосновательно утверждали, что фронтовой разведчик Хилько «видит сквозь стены». Его звериного нюха студенты опасались не потому, что мог настучать на любого, кто опрометчиво «не так, как учили» выскажется о «советской армии, принесшей народам Европы счастье строить социализм». Политикой Хилько тогда  еще не интересовался. К распространеному в обществе стукачеству его необыкновенные способности пока что отношения не имели.

Молодые люди, развивающийся организм которых требовал и требовал пищи телесной, вечно голодные студенты на самодельных электроплитках нарушали в комнатах общежития строгое предписание коменданта, готовили себе хоть что-то пожрать. Чаще всего варили картошку. Чуть ли не с кожурой, еще не свареную и обпекающую рот, заглатывали, обильно посыпав солью. Чего-чего, а соль у студентов не переводилась.  У коменданта в подсобке стоял целый ее мешок. Ректорат института, как только могло позволить скудное бюджетное финансирование, проявлял заботу о здоровье будущих мастеровых идеологического фронта.

Мистический, экстрасенсорный дар студента живописного факультета Хилька заключался в том, что, как только в соседней комнате начинали разливать студенческий супец, – ложка фасоли, луковица, ложка прогорклого подсолнечного масла, еще в кипяток добавлялась специя для аппетитного запаха в виде хвоста съеденной накануне ржавой селедки, вот и весь суповый набор бедного студента, – как Хилько появлялся, тут, как тут.  Якобы случайно открывал дверь и, улыбнувшись гостеприимным хозяевам, бесцеремонно садился к столу. Не угостить наглеца, не дать поесть вечно голодному Хильку не позволяло еще не позабытое студентами чувство фронтового братства.

Быстро съев порцию супа, Хилько  выскакивал в коридор. Его рентгеновский глаз сквозь стену уже успел зафиксировать: вот-вот начнут есть картошку в другой комнате общежития. Уникальные способности Хилька на дурняк наедаться до отвала никого не удивляли.  Но жертвы его апетита недоумевали, куда же исчезает столько сожратой им пищи?  Хилько за один партизанский рейд объедал все комнаты общежития, но фигура у него по-прежнему оставалась тощая, как у Дон Кихота.

Нашлись смелые добровольцы, решили остановить наглого соседа с непомерным желудочным инстинктом.

Унюхав редкий в послевоенном студенческом рационе запах мяса, предвкушая очередную победу, с раздутыми ноздрями  хищник  мясоед Хилько приготовился к прыжку, выжидая момент окончания приготовления пельменей, обалденно благоухающих чесночком. Распространившийся в коридоре запах варившихся пельменей мог, кого угодно свести с ума.

Когда Хилько вскочил в комнату, четверо студентов уже сидели за столом. Бывший фронтовой разведчик как всегда был настроен  ухватить из тарелки как можно больше пельменей, и не обратил внимания, что для него специально приготовлен стул. Подобное гостеприимство в студенческом общежитии к нему еще не проявлялось. Первый пельмень проглотил сразу же, второй надкусил и тоже проглотил. Но когда стал жевать третий, вместо желаемых ощущений блаженства от контакта с мясным фаршем с чесночком, почувствовал, что жует что-то трудно пережевываемое. Жила попалась, – подумал Хмелько, хищной акулой заглотнув и этот  пельмень.

И только вынув изо рта четвертый, при исследовании его обнаружил внутри мелко нарезанную красную резинку, обычно используемую для вытирания карандашных рисунков. Но чесночный запах  шел от фальшивых пельменей натуральный! Только сейчас Хилько обратил внимание, что ухмыляющиеся соседи по общежитию едят с другой тарелки.

После провала с пельменями бывший разведчик стал осторожен, как во время вылазки во вражеский тыл для взятия немецкого “языка”. Ожидал подвоха, не прикасался к еде, пока не  убедится, что хозяева кулинары преспокойно ее сами лопают.

Но всеобщему терпению пришел конец. Бывшие фронтовики, прогнавшие куда более опасного немецкого захватчика, чем обжора Хилько, решили дать ему последний и решительный бой.

Хилько был кандидатом для поступления в компартию, и ребята рисковали нарваться на комитет комсомола или институтский партком. И все же решили остановить негодяя, ежедневно, без перерыва на выходные, набивавшего свой безразмерный желудок чужой пищей, и упорно не принимавшего хоть малое участие в приготовлении общаковой еды. Хилько был рожден залпом революционного крейсера «Аврора», по жизни пошел стопроцентным ментальным «колхозником». Все вокруг колхозное, все вокруг мое! Норовил пользоваться чужим, экспроприированным, при этом, как и миллионы строящих трудоднями лучшую жизнь советских тружеников, избегал вкалывать на колхозном поле. После того, как студенты сходили в «разведку боем», применив против него оружие нового поколения – пельмени, начиненные мелко нарезанными резинками -  даже наглотавшись фальсификата и получив легкую психологическую травму, Хилько не прекращал каждодневный партизанский рейд по комнатам студенческого общежития.

Один студент из отважной четверки мстителей, – жили вместе в одной комнате, – приехал от родных из села,  и привез тушку молодого домашнего кролика.  Информацию об этом подслушал соскучившийся за натуральным мяском Хилько. Матерый хищник стал мерить шагами коридор возле дверей комнаты, откуда доносился обалденый запах тушеного мяса. Специй для готовившегося блюда не пожалели. В кастрюле с разделанным кроликом тушился лучок, морковка, лавровый лист, и даже черный перец. Энтузиасты собирали кулинарные добавки по всем комнатам общежития. Студенты были единогласны в благородном, священном порыве: «Студенты всего общежития, в борьбе против Хилька, соединяйтесь!» Чтобы приготовить необходимый театральный реквизит, ради постановки нравоучительной пьесы-наказания, студенты готовы были отдать последнее. Хилько так  уже всех достал! Акция отмщения негодяю готовилась тщательным образом. Все соблюдали строжайшую конспирацию.

Когда тушить кролика перестали, и начали сервировать стол, Хилько попытался открыть дверь в комнату, из нее шел райский запах, как из недоступного студентам ресторана, что рядом с институтом на Львовской площади. Но дверь  в комнату оказалась заперта. Бесцеремонно стал стучать. Через пару минут его впустили, правдоподобно разыграв недовольство его появлением. В центре стола на большой тарелке  в окружении обжаренных  кусочков морковки божественно благоухало только что приготовленное мясо кролика.

- Чего это вы, жлобы последние, на замок позакрывались? Можно, я попробую, что вы тут себе состряпали?

Не дождавашись приглашения к столу, – студенты продолжали делать вид, что ошеломлены приходом нежданного гостя и очень тем огорчены, – Хилько ухватил подрумяненную заднюю кроличью лапку и мгновенно схрумкал ее всю с косточками. Мясо  кролика было приготовлено отменное! Давно  все позабыли, какое оно бывает на вкус.

Бывший полковой разведчик Хилько допускает еще одну ошибку. Не обратил внимания, что хозяева комнаты даже не притронулсись к фантастическому блюду.   Продолжая свой воспитательный урок, наказывая соседей по общежитию за их «жлобство», хватает Хилько из тарелки вторую заднюю лапку, и, в этот раз, откусывая маленькими кусочками, с торжеством победителя поглядывая на кулинаров, смакует нежное мясо. В это время одного из студентов стало тошнить – выбежал из комнаты и помчался по направлению к туалету. Только сейчас экспроприатор вздрогнул от тяжелого предчувствия.

В это время вваливается в комнату группа ребят, в коридоре ожидали финала представления.

Премьера подошла к концу. Четверка исполнителей народной пьесы «Чтоб ты, Хилько, подавился!» заулыбалась, и под аплодисменты благодарных зрителей вышли на поклон. Сценарист постановки, староста общежития достает из обувной коробки окровавленную голову рыжего кота. Будущую жертву театрального искусства поймали в подворотне  и разделали «под кролика».

Выпучив глаза, Хилько стал корчиться. Но, напрасно старался опорожнить желудок, глубоко вставив в рот два пальца.  При всеобщем восторге от удавшейся премьеры никто из торжествующих мстителей и их помощников зрителей тогда не думал, что потерпевший  тут же побежит стучать на студентов в партком и ректорат.

На общем комсомольском собрании решался вопрос об исключении из комсомола великолепной четверки во главе со старостой общежития. В обвинительном слове Хилько заявил: «Могу им простить, но только при одном условии! Если на виду у всего комсомольского собрания доедят оставшегося кота». Это было в сорок седьмом году. Еще надо было пол века прожить до азиатского нашествия на Киев ресторанов с восточной кухней. Когда модным будет поедать ящериц и змей, и, подпольно приготовленные блюда из собак и котов.

На предложенные Хильком условия мировой отважная четверка не согласилась. Победа над ментальным  колхозным паразитом, привыкшим жрать за чужой счет, далась большой кровью. Из комсомола ребят исключили, автоматически, из института. Хилько, опозоренный дегустацией мяса бездомного кота, реже стал врываться в комнаты к обедающим соседям. И, все же… Привыкшему жить на дармовщину «колхознику» студенты продолжали  отдавать последний кусок хлеба. С молоком матери впитал Хилько жизненное кредо:  хватай, пока можно, хватай, пока дают. Родился в семье потомственных сельских лентяев, привлеченных провокаторами-большевиками к строительству колхоза на горе и крови «раскулаченных»  из деда прадеда хлеборобов-тружеников.

Общеобразовательные предметы в институте Хилько игнорировал, хронически отставал. Но вгрызался с остервенением в специальные учебные дисциплины, остро необходимые будущему советскому живописцу. С трудом давалась ему теория композиции. В то время, когда сокурсники отдыхали, ходил на дополнительные лекции. Честолюбивый парень что-то задумал и готовился к решительному броску на вершину профессионального Олимпа.

Долгое время самым лучшим студентом художественного института, не пропустившим ни одной общеобразовательной лекции, считался Лопушков, из той же группы, где учился Хилько. Усердного студента Лопушкова всем ставили в пример. Нудные лекции по «истории партии», «научному коммунизму», когда большинство студентов, не обращая внимания на учебный процесс болтали о том, и о сем, перелистывали учебники по другим, более важным  предметам, даже ухитрялись на лекции играть в шахматы, чем вызывали негодование у преподавателя, Лопушков все это время сосредоточено смотрел на кафедру, неподвижно застыв и подперев голову рукой. Ему автоматически ставили зачеты, вообще, снисходительно относились к такому внимательному и прилежному студенту.

Секрет усидчивости Лопушкова на лекциях раскрылся неожиданно. Однажды уставившаяся на кафедру голова отличника учебы, серьезнее других относящегося к учебному процессу, соскользнула с руки и шарахнулась об стол. В полуобморочном состоянии преподаватель отвел своего любимчика в медпункт. Там выяснилось, весь учебный год Лопушков ухитрился спать на лекциях, подперев голову рукой и закрыв ладонью правый глаз. Всегда открытый и преданно смотрящий на преподавателя левый глаз студента Лопушкова никогда не спал. Даже ночью. Потому что был стеклянным.

Несмотря на вторую группу инвалидности, одноглазый живописец Лопушков впоследствии получил звание народного художника Украины, стал академиком живописи, и даже несколько лет был ректором художественного института. Никто не спрашивал ветерана войны, какая шальная фашистская пуля выбила у него на фронте левый глаз? А, может, глаз у него вылетел от осколка немецкого снаряда? Кто бы мог подумать, что «тяжелое ранение во время боев с немецко-фашистскими захватчиками» своему ординарцу нарисовал в документах генерал, когда тот, в стельку напившись трофейным шнапсом,  выбил себе глаз, ударившись о булыжник,  “подло замаскированный” отступающими немцами на мостовой немецкого городка. При штабе дивизии всю войну отважно обслуживал начальство будущий почетный ветеран, инвалид Великой Отечественной войны, народный художник Украины, академик патриотической живописи Лопушков.

В первый год независимости Украины певец-живописец подвигов компартии и советского народа Лопушков великолепно нарисовал небольшой портрет Иисуса Христа. Рафаэль мог бы позавидовать! Портрет на столь необычную тему вчера еще придворный живописца ЦК КПУ не подарил, как ожидалось, церкви, кающимся грешником. За сто тысяч рублей Лопушков своего «Христа» продал закупочной комиссии министерства культуры. На ленинские темы и на темы героических побед советской армии одноглазый герой Великой Отечественной войны, большой мастер метода коммерческого реализма (социалистического реализма), перестал писать по тактическим соображениям, когда Украина стала независимой.

…На заданную деканатом тему нужно было Хильку написать курсовую работу. Ему досталась тема о шахтерах. Но рисовать вымазанные угольной пылью шахтерские физиономии не входило в его амбициозные планы. С горем пополам начав работу над полотном о доблестных тружениках Донбасса, вскоре забросил его. Кредо максималистов экстремистов – если грабить, так банк, а  если трахать, то королеву! – подходило Хильку только отчасти. А, вот, попасть молодому карьеристу сразу же в дамки! – эта поговорка соответствовала планам затаившегося авантюриста.

Забросив курсовое задание с навязанной ему темой о шахтерах, стал Лопушков работать ночами и в праздничные дни, когда в институте кроме сторожей почти никого не было. Рискуя быть разоблаченным, Хилько  тайно три месяца писал маслом картину «Сталин с матерью». Когда на отчетной выставке за полугодие вместо заказанных деканатом “шахтеров” повесил в актовом зале института своего «Сталина», ректор в отчаянии схватился за голову. А преподаватель живописи студента Хилька, в чьей творческой мастерской негодяй учился, закрывшись на ключ и не закусывая, выпил бутылку водки: «хоть в последний раз перед лагерем напьюсь!»  В этот раз наставника дарований, любящего регулярно поддавать во время творческо-педагогического процесса и, таким образом, проморгавшего идеологически опасную выходку своего воспитанника, сорокоградусная не взяла.

Трагично трезвый преподавательский состав Киевского художественного института в отчаянии воздевал руки к небу, стеная и вопрошая всех киевских языческих богов:  «Что нам, несчастным, теперь делать? Негодяй Хилько подвел всех нас под монастырь! Своей выходкой отправит в концлагерь или в тюрьму. Хоть убей эту подлую гадину, ничем уже не поможешь!»

Малодушный ректор института сообщить в НКВД о чудовищном проступке своего студента не решился. Дрожащими руками спрятал полотно «Сталин с матерью» за шкаф в своем кабинете. Не сжигать же картину,  и не выбрасывать на помойку! Тогда, уж точно, расстреляют вместе с семьей и ближайшими родственниками!

Рисовать и лепить вождя позволялось только избранной, проверенной группе известных художников, скрупулезно следующим канонам изображения Сталина, утвержденным отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС.

В средневековые времена поповского мракобесья синод  московской “русской” православной секты установил строжайшие каноны изображения Иисуса Христа. «Отдел агитации и пропаганды» петербургского святого синода душил инициативу иконописцев жесткими рамками ограничений.  Нарушение художниками иконописных правил композиции жестоко преследовалось, вплоть до заковывания в кандалы на каторгу или в тюрьмах при монастырях. В те смутные времена, в числе других шедевров живописи было уничтожено почти все творческое наследие Андрея Рублева, им написанные иконы и росписи в храмах. Потому как не соответствовали канонам!

Нарушившему каноны, замахнувшемуся кистью на «бога» Сталина институтскому выскочке Хильку «надраяли задницу», заставили скоренько дописать курсовую работу о шахтерах. Сейчас же взашей выгнать негодяя, или немного погодя решительно дать ему под зад? Мучительная неопределенность не давала заснуть ректору Киевского художественного института.

В тот год в Москве впервые должна была проходить Декада искусства и литературы Советской Украины. Центром художников всей республики в то время был художественный институт в Киеве. Со всех областей художники профессионалы везли в  столицу свои работы. Живопись и графику  развешивали по стенам актового зала, скульптуры расставляли по коридорам института. Прошло два тура отборочной комиссии. Отсеянные работы неудачники забрали назад, остались только рекомендованные для показа в Москве.

Из белокаменной столицы прибыли искусствоведы в штатском, с каменными лицами-кирпичами.  Было окончательным  особое мнение  особистов профессионалов, какие работы можно везти показывать  в Москву, а какие нельзя,  .

В кабинете ректора чекисты вдруг поинтересовались: «Что это за полотно спрятано за шкафом?» У ректора остановилось  сердце.

- Это… тут у нас один шалопай… мы  уже собрались этого мерзавца… вот-вот выгоним из института… отпетый негодяй… отважился прикоснуться кистью к образу нашего великого Сталина,  вождя мирового пролета…

Тут ректор запнулся, и окончательно язык проглотил.

Искусствоведы в штатском молча выслушали его оправдания, осмотрели картину и забрали ее с собой в Москву.

В институте наступили траурные дни. Ректор, проректор и преподаватели молчаливыми скорбными взглядами прощались друг с другом – с живыми покойниками. У каждого дома в коридоре у входных дверей висел приготовленный мешок с сухарями и сменным бельем. А непосредственный виновник, преподаватель живописи негодяя Хилька постоянно был пьян. Ему сочувствовали, поскольку его голова должна была первой лечь на плаху.

Выставку изобразительного искусства Советской Украины в Москве первой осматривала самая главная в стране приемная комиссия. В составе одного человека. За Сталиным, медленно шедшим из зала в зал, на приличном расстоянии шла его кремлевская свита. А рядом, в соседних залах бесшумно гуськом просачивалась-проскальзывала группа авторов выставленных произведений. Никто не знал, что может прийти в голову вождю при осмотре того или иного произведения искусства. Вдруг, Сталин захочет что-то выяснять у автора работы?

Если Сталин, не задерживаясь, проходил мимо полотна, сердце у кролика начинало радостно биться: «Все! Пронесло! Еще один год до следующей выставки буду жить! Не посадят! Дадут еще заказы, и семье будет что кушать!» Если же вождь останавливался у картины и начинал ее внимательно рассматривать, сердце художника выскакивало из нижней части грудной клетки, преодолев пространство желудка, двенадцатиперстной и прямой кишки, проваливалось в пятку. В пятке у автора сердце уже не билось, а тихонько-тихонько вздрагивало в предсмертных конвульсиях. Бывало, кому-то из авторов осматриваемого Сталиным произведения приносили кислородную подушку.

И вот Сталин остановился возле картины досель неизвестного художника. На полотне в синей дымке высокие кавказские горы. Обняв рукой за плечи пожилую женщину, стоит молодой человек “кавказской внешности”. Оба смотрят вдаль, где над горами восходит солнце.

Томительные минуты шли как часы. Вождь достает трубку, прикуривает от спички. Сталин не терпел зажигалок, ему чудилось, что под видом зажигалки могут подсунуть бомбу. Еще на несколько секунд задумался. В тишине зала  тихий голос вождя прозвучал резким выстрелом:
- Кто автор?

Из соседнего зала, буквально, притащили молодого человека с перекошенным от страха лицом, и со скошенным набок галстуком. Упирающегося Хилька охранники пихнули под зад, и на полусогнутых коленках он оказался рядом со Сталиным. Вождь мельком взглянул на него. Затянулся трубкой. Выпустил дым. Говорит доброжелательно:
- Так било!

Тут же на паркет Хилько и грохнулся без сознания.

- Уважаемому автору помогите, – распорядился Сталин, и пошел дальше осматривать выставку.

Великого живописца Советской Украины, студента третьекурсника Киевского художественного института Хилька под руки бережно вывели из зала.

В Киеве возвратившегося героя на первой платформе вокзала с цветами встречал весь преподавательский состав художественного института, представители киевского обкома и ЦК компартии Украины. Пока чинно вели фаворита художественной выставки в Москве к чернолаковому «ЗИСу» и бережно, под руки усаживали на заднее сиденье, невесть откуда взявшиеся многочисленные учителя и друзья признанного вождем художника со всех сторон шептали негодяю в ухо: «А помнишь, как мы с тобой… А помнишь, как я тебе помог, когда ты…»

Не так уж много лет прошло, как Хилько получил благословение от Сталина. Пути тиранов неисповедимы, не так ли? Картина «Сталин с матерью» много лет экспонировалась на видном месте в Третьяковской галерее Москвы. Даже после смерти вождя ее долго не снимали. Еще при жизни генералиссимуса будущий академик Академии живописи Советского Союза, Народный художник СССР и Украины, герой-ветеран Великой Отечественной войны написал огромные полотна «Сталин на съезде колхозников», «Сталин на съезде учителей». И еще несколько раз успел Хилько намалевать вождя, присутствующего на ритуальных всесоюзных собраниях. Придворному художнику ЦК КПСС партия поручила вести курс живописи профессором Киевского художественного института. Мастерски обучал холуйствовать новое поколение советских живописцев. Творческий метод плодовитого академика живописи, как на конвейере изготавливавшего огромные по размерам полотна, заключался в крепостной системе. Сам Хилько рисовал только небольшой эскиз, а подневольные студенты из его институтской мастерской покорно переносили «творческий замысел маэстро» на  огромное полотно. Хилько появлялся, когда нужно было подписать готовую картину, заодно подправить зрачки у Сталина, кончики усов вождя.

После смерти кормильца Сталина наступила эпоха изображений кормильца Хрущева.

Закончилась карьера великого негодяя украинской живописи, когда внезапно, нарушив у многих прихлебателей их шкурные планы, умер Брежнев. Так и осталась Хильком недописанной, достойная Книги Гиннеса самая большая в мире, чуть ли не в пол гектара картина «Брежнев на съезде встречается…»

Сейчас трудно определить, с кем на неоконченном полотне должен был «встретиться» недорисованный придворным художником Ильич-Второй. Персональному пенсионеру, великому негодяю украинского СовАрта уже все равно. Покоится вблизи центральной аллеи Байкового кладбища. Здесь похоронены сотни других таких же негодяев, при жизни хорошо устроившихся кушать за чужой счет.

Напишіть відгук