ФРАГМЕНТЫ КИЕВСКИХ ФРЕСОК (2. ДВА ПАРАДОКСА)

ФРАГМЕНТЫ  КИЕВСКИХ  ФРЕСОК

2. ДВА  ПАРАДОКСА

        На первый взгляд нет ничего общего между сюжетами из реальной жизни, удаленными друг от друга на многие годы. О первом, послевоенном,  рассказал мне родственник, служивший в конце сороковых годов в охранно-репрессивной полувоенной организации. Тогда еще никто не думал перелицовывать ее мундир, переназывать сталинскую охранку в славный и доблестный комитет госбезопасности. Организация еще донашивала бериевскую шинель, не то, что по локоть – по самый воротник – в крови. Пока это был НКВД-МГБ – отец родной гестапо, в тридцатых годах передавший свои изуверские наработки гитлеровцам. КГБ выродилось из НКВД лишь после смерти вождя, сменило «боевую» кровавую шинель на новый, как казалось, навсегда незапятнанный мундир. В конце сороковых годов мой родственник, что по долгу службы был прямым свидетелем описываемого эпизода, был в звании майора, со специфически широкими полномочиями.  Приходилось ему также охранять от возможных террористических актов и высокое партийное руководство.

Событиям, что легли в основу второго сюжета, свидетелем был сам автор.

РУШНЫК  АНДРИЯ  МАЛЫШКА

        Еще вторая мировая война не закончилась, как в Украину стали возвращаться из Средней Азии эвакуированные. Пути многих беженцев к своим полуразрушенным очагам проходили через Киев. Жилищный фонд столицы УССР относительно пострадал по сравнению с разрушенными бомбардировками другими крупными городами. В основном были разбомблены стратегические железнодорожные узлы и заводы военно-промышленного комплекса. Подленько свалив после войны вину на гитлеровских захватчиков, «свои» взорвали Крещатик и Свято Успенский собор Киево-Печерской лавры. Собор Святой Софии Киевской, не иначе, как по божьему проведению, удалось спасти. Вошедшие в столицу Украинской ССР немцы обнаружили заложенные здесь отступающими чекистами радио фугасы. Должны были взорваться по кодированному радиосигналу с Большой Земли при ожидаемом посещении собора фюрером. Благо, что Адольф Гитлер не интересовался культурными достижениями «недочеловеков». И размирированная немцами Святая София Киевская продолжила свой век, приближаясь к тысячелетнему юбилею.

Демобилизованные с первых дней войны киевляне продолжали воевать, их холодные городские очаги пустовали, часто разграбленные. Советская власть только восстанавливалась. Наиболее предприимчивые иногородние возвращенцы решили воспользоваться ситуацией, стали занимать пустующие киевские квартиры.  Были и такие местные обитатели, что, по возвращению домой подсуетились, улучшили свои жилищные условия. Кто до войны жил в полуподвалах или на чердаках-мансардах, стали переселяться в нормальные квартиры. На захват жилплощади, особенно в центре Киева воодушевляли весточки о соседях, погибших на фронтах или умерших в эвакуации. Еще вчера даже за малое мародерство немцы расстреливали на месте. Но оккупанты ушли из города.  И освобожденный из фашистского рабства народец воодушевился на грабежи, захват чужих квартир, в общем, на привычный анархо-воровской бесспредел.

Когда сражения в Европе и на Дальнем Востоке закончились, возвратившись домой с войны многие киевские старожилы оказались перед печальным фактом. Их квартиры уже были заняты. Не вековать же киевлянам на улице?  Восстановление жилищной справедливости, особенно в центральных кварталах города, стало приобретать признаки малой гражданской войны. Кровь текла из разбитых лиц, физиономий, морд. Слышались одинокие выстрелы. А у милиции, как обычно, не хватало рук восстанавливать порядок.

Послеоккупационным квартирным хаосом помимо возвратившихся из эвакуации киевлян евреев воспользовались и возвращающиеся из глубокого тыла еврейские семьи, родившиеся в небольших местечках Киевской губернии, затем Киевской области. Давно укоренилось в обиходе специфическое выражение «местечковый еврей».

        В грабежах и квартирных разбоях больше всех куражились курносо-рыжие братки-славяне. Эти открыто шли на захват жилья киевлян, с ломом и топором вламывались в пустующие квартиры.  Местечковые и киевские евреи предпочитали улучшать условия проживания «толерантно». Тихо, почти незаметно местечковые просачивались в относительно хорошо снабжаемый продовольствием город. Постоянно пахнущие водкой киевские дворники с большими связками ключей-отмычек были сговорчивы. В «интернационале» квартирных мародеров соломоновы правнуки особо не выделялись, тихой сапой, “интеллигентно” решали жилищные проблемы.

        Но, как уже издавна стало традицией, «еврейский вопрос» и под ручку прогуливающийся с ним неразлучный кавалер «антисемитизм», эта милая парочка в который  раз была вытащена за уши из житейского болота, затмив собой все другие проблемы освободившегося от немецкой оккупации города. Кем-то распространяемую информацию об «инспирированных украинскими националистами еврейских погромах в Киеве»  срочно телеграфировали в Москву. Противостояние, подчас кровавое, было названо “Кирпичной войной”. В послевоенном Киеве всюду были завалы битого кирпича. А булыжник, как известно, оружие пролетариата. На политбюро ЦК КПСС было принято решение «не справившегося с задачей, допустившего разгул антисемитизма» первого секретаря ЦК компартии Украины Никиту Хрущева срочно заменить на Лазаря Кагановича. Испытанный и проверенный сталинист твердой рукой должен был навести у распоясавшихся «хахлов» порядок. Главное, ликвидировать позорное явление антисемитизма, защитить преследуемых украинскими буржуазными националистами невинных овечек – местечковых  и киевских евреев: первые пожелали явочным порядком получить киевскую прописку с квадратными метрами в придачу, вторые перебирались в оставленные киевлянами большие квартиры.

- «А что такое? Что такое? Другим, так, можно? А как нам, так уже нельзя?»

Решительно поставить жирную пролетарскую точку в ликвидации поднявших голову немецких пособников, недобитых бандеровцев, украинских националистов партия большевиков в 1947 году направила в Киев  до того представлявшего Украину и украинский народ в московском политбюро ЦК КПСС Лазаря Моисеевича Кагановича, местечкового еврея, родом из Киевской области.

В актовом зале Дома офицеров Советской армии на совместном собрании партийного актива города и украинской советской, так называемой, интеллигенции впервые явился народу Лазарь Каганович, начинавший трудовую деятельность грузчиком в речном порту Киева, ныне наместником из Москвы направлен был наводить в Украине порядок. В своей громящей «украинских националистов» речи Каганович употреблял выражения из известного пропагандистского набора “истинно русских революционеров»

- Когда наш великий русский народ реки крови проливал, защищая свою советскую родину, трусливые предатели в Украине, бандеровцы-националисты помогали гитлеровским захватчикам. Забыли, что ли, нацистские прихвостни, что войну уже проиграли? За старое взялись, бандиты,  опять окровавленные лапы свои обагряете невинной еврейской кровью?! Остатки фашистской нечисти, окопавшейся в Киеве, советская власть уничтожит без промедления и раскачек! Решительно и навсегда!

Было слышно, как кружит над головами слушателей одинокая муха. В президиуме собрания, опустив глаза, сидели украинские советские писатели, лауреаты Сталинских премий. Главный пропагандист и комиссар Советской армии Александр Корнейчук, провоцируя присутствующих на «всеобщий одобрямс» выступления Кагановича несколько раз неистово начинал хлопать в ладоши. Но в ответ бурных оваций не последовало. Выдрессированные чистками тридцатых годов остатки украинской национальной элиты в этот раз растерялись, опустили головы, всех загипнотизировал животный страх. Печенками почувствовали – грядут новые репрессии в Украине. И первый удар, как всегда, придется по той части украинской советской, так называемой, интеллигенции, что продолжала следовать ленинской национальной политике: на мове Тараса Шевченка восхваляла компартию и советскую власть. На необъятных просторах Советского Союза уже взяла старт и пошла в разгон интернационализация-русификация. Заботящиеся о своей шкуре далеко смотрящие литераторы уже поняли: наступило время создавать посвященные партии холуйские тексты на языке Владимира Ленина. А композиторам пришло вдохновение ускоренным темпом писать симфонии-оратории, восхваляющие великого Сталина, продолжателя дела великого Ленина.

Лазарь Каганович гробовое молчание в актовом зале Дома офицеров воспринял как точное попадание идеологического удара, нанесенного им прямо под дых киевским антисемитам из недобитых украинских буржуазных националистов и бандеровцев.

В конце зала стояли те, кому не хватило сидячих мест. В мертвой тишине раздался одинокий протестующий голос. От группы отделился моложавый офицер, из-за худобы выглядевший значительно моложе своего возраста. Пока он говорил, продвигаясь к президиуму, сидящие у прохода стали отворачиваться,  отодвигаться от него, как от прокаженного. Кто-то невольно ладонями закрыл себе уши. Физиономии партийно-творческой элиты, искаженные испугом, безмолвно кричали: «Мы так не думаем! Мы не согласны! Мы решительно осуждаем!!!»

Нарушивший сценарий собрания фронтовик был тогда еще малоизвестным литератором Андрием Малышко.  Молодой офицер говорил недолго:

- Это не правда, что Украина склонилась перед Гитлером! Это не правда, что  в Украине одни предатели. Наши партизаны и подпольщики все эти годы вели борьбу с фашистами не на жизнь, а на смерть. Украинский народ на фронтах и в тылу потерял столько своих лучших сыновей и дочерей, что всех павших героев подсчитать невозможно…

Опомнился фронтовик, когда подошел к сцене с окаменевшим на ней президиумом. Светочи укрсоветской  пролетарской культуры не ожидали такой наглости от какого-то выскочки, не весть каким образом попавшего в приличную компанию! Каганович наклонился к Корнейчуку.  Выпученные от бешенства глаза только что назначенного наводить порядок в Украине нового первого секретаря ЦК КПУ вопрошали: «Кто посмел мне перечить?! Кто пропустил в зал этого негодяя?»

Аудитория по-прежнему молчала. Звук одиноко летающей мухи над головами оцепеневших мужей уже напоминал смертоносный рев моторов атакующего  истребителя.

Военный корреспондент Андрий Малышко, только недавно разменявший четвертый десяток, пошел к выходу. На улице поздний вечер. Остыл, стал соображать, что только что подписал себе смертный приговор. Идти домой не решился, все время оглядывался, когда же подойдут к нему и арестуют?  Вспомнил, что в Доме офицеров на собрании интеллигенции и партактива города не было Максима Рыльского. Известного советского поэта обычно усаживали в президиуме. Уж лучше в президиуме сидеть, от стыда косить глазами, энергично аплодируя докладчикам, чем оказаться за колючей проволокой. Аксиома, не требующая доказательств!

Максим Рыльский заболел накануне собрания с Кагановичем . Подозревали, что хитруган прикинулся больным.  Просто не захотел участвовать в очередном аутодафе над украинской интеллигенцией. И решил Андрий Малышко пойти домой к мэтру советской поэзии за советом. Что ему делать дальше – первому номеру смертников в киевском «списке Лазаря Кагановича»?

- Максим Тадеевич, не выдержал я, сорвался.  На собрании в Доме офицеров попер на Кагановича. Теперь боюсь домой возвращаться. Такие вот дела. Пришел с вами попрощаться…

- Погоди, мы сейчас что-то придумаем… Есть у меня тут один телефончик.

При этом достает Рыльский записную книжку и набирает номер телефона с большим количеством цифр. Долго не было ответа. Наконец, на том конце сняли трубку.

- Кто звонит?

- Лауреат Сталинской премии поэт Максим Рыльский из Киева.

- Какой номер телефона вы набрали?

Рыльский продиктовал из записной книжки.

- К кому вы звоните?

- К товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину.

- Обождите.

Предыстория событий такова. Полтора года назад в Кремле на банкете в честь победы в Великой Отечественной войне украинский советский поэт Максим Рыльский, соревнуясь с известными русскими придворными стихоплетами, прочитал генералиссимусу Иосифу Сталину написанную в его честь оду. Особенно вождя взволновали строки -  перший сокіл Ленін, другий сокіл Сталін. Тиран по-особому отблагодарил поэта, дал ему номер своего прямого телефона в Кремле. В послевоенное время, когда снова стали набирать обороты чистки-репрессии, ценнее подарка – прямого телефона к вождю всех народов – быть не могло.

Сталин, как обычно, ночью бодрствовал. Все крупные партийные и хозяйственные руководители страны спали только с одним закрытым глазом. Второй глаз не спал, всегда был начеку: вдруг раздастся звонок из Кремля и срочно потребуется докладывать обстановку. Или, еще пуще, вызовут «на ковер» к Самому.

Рыльский и Малышко несколько минут простояли не дыша. Казалось, прошла целая вечность. Наконец в трубке щелкнуло, и в киевской квартире лауреата Сталинской премии поэта Максима Рыльского стал явственно слышен запах  табака «Герцеговина Флор» из сталинской трубки. Тихий голос вождя, как гарпун пронзил ушные перепонки Рыльского.

-    Что там случилось, Максим… Тихонович…

- Это звонит Максим Тадеевич Рыльский из Киева. Иосиф  Виссарионович,   извините, что так поздно, отрываю вас от важных государственных дел.

-    Ничего, что оторвал от дел. Ты меня, дорогой, извини, перепутал твое отчество. С Тихоновым, тоже хорошим поэтом сегодня разговаривал. Что там у тебя произошло?

-    Тут у нас в Киеве один фронтовик, боевой корреспондент, имеет ранение, можно сказать, перспективный поэт Малышко… одним словом, молодо зелено… на собрании в Доме офицеров сильно нагрубил уважаемому Лазарю Моисеевичу. Вздумал возражать товарищу Кагановичу, и теперь боится идти домой ночевать.

-    Пускай идет ночевать… Пускай спит спокойно…

-    Спасибо вам, дорогой Иосиф Виссарионович! Большое вам спасибо и благодарность от всей украинской советской  трудовой интеллигенции…

На том конце провода никто не отвечал. Тишина продолжалась несколько минут, раздались гудки…

Прошли годы. Уже известный поэт Андрий Малышко написал короткое стихотворение «Пісня про рушник». В эпоху все больше и больше наглеющей русификации украинцев это маленькое стихотворение с музыкой Платона Майбороды стало песней-молитвой. Лирическим гимном и осталось. Пели и поют «Пісню про рушник»  не только украинцы. У представителей многих национальностей вызывает чувства добрые, будит сыновью любовь к матери, к родине.

 

Рідна мати моя,

Ти ночей не доспала,

І водила мене

У поля край села.

І в дорогу далеку

Ти мене на зорі проводжала,

І рушник вишиваний

На щастя дала.

Я візьму той рушник,

Розстелю наче долю

В тихім шелесті трав,

В хвилюванні дібров.

І на тім рушничкові

Оживе все знайоме до болю,

І дитинство, й розлука

І вірна любов…

        Не напиши поэт Максим Рыльский верноподданническое стихотворение тирану Сталину, голодоморами и пулями сгубившему миллионы украинцев, в иудо-петле русификации душившему украинское слово, посылавшему из Москвы душегубов опричников уничтожать ростки самосознания украинского народа… И написавший хвалебную оду придворный поэт не смог бы напрямую позвонить в Кремль, спасти от верной гибели будущего автора «Пісні про рушник». Годы спустя, вряд ли кто-нибудь вспомнил  имя тогда еще начинающего, малоизвестного поэта Малышка. Свой прямой телефон Сталин не очень-то раздавал направо и налево. Благодаря  своему “Сталину соколу” Максим Рыльский у советского вождя был в больших авторитетах. Судьба злодейка! В том же 1947 году  только что спасшийся от  расправы Кагановича поэт Андрий Малышко за поэму “Прометей” получает Сталинскую премию, и входит в когорту неприкасаемых советских литераторов. За стихотворный сборник “За синім морем” в 1951 году был награжден еще одной Сталинской премией. Мы не любим тех, кому причинили зло. Зато любим тех, кому сделали добро! – Эта неписанная истина нашла подтверждение – сталинское окружение всячески поддерживало “опекаемого вождем” поэта А.Малышка.

        В непрерывных, из года в год массовых расстрелах украинского духовного возрождения не один национальный талант сгинул.  Номером того судьбоносного кремлевского телефона за все время, пока Сталин не умер, Максим Рыльский только раз и воспользовался. Этот факт отмечен в сопровождающем советского поэта личном деле. Гебешные сопроводиловки на лауреатов государственных премий велись до последнего их вдоха-выдоха. Кроме поэтического дара Рыльский обладал хорошим инстинктом самосохранения. Понимал, что  вновь набирая  кремлевский номер телефона при изменчивом настроении тирана может попасть ему под гарячую руку. В СССР только один человек   пользовался постоянной симпатией у Сталина. Он сам.

Чтобы иметь реальную возможность в годы мракобесья совершить праведный поступок, спасти от неминуемого уничтожения нечто духовное, высокое, неужели для этого следует предварительно низко пасть? Чтобы приняли в штат неприкасаемых помощников сатаны. Патентованные грешники, они же – ангелы спасители?  Парадокс!

 

ЛАУРЕАТ  АДОЛЬФА  ГИТЛЕРА

        Стал свидетелем этой парадоксальной ситуации, когда из райотдела милиции направили меня на внеплановое дежурство в Октябрьский дворец культуры профсоюзов. Это было время развитого социалистического маразма брежневского образца. Народ продолжал на кухнях рассказывать анекдоты. За чаркой пели народные песни, –  то поколение еще не забыло свои украинские корни. Первая программа радио из кожи лезла, «интернационализировала» советских людей. С раннего утра и до позднего вечера из громкоговорителей на всех углах вдалбливала в головы осточертевшие своим однообразием русские частушки в исполнении хора имени Пятницкого. На конференциях и съездах компартии призывали к новым победам, рапортовали о достижениях в области космоса, балета и производства цемента на живую душу населения. Мертвые души, благополучно отправленные в мир иной, только бы подальше от социалистического рая на земле, при этом не учитывались.

Хитруган Владимир Щербицкий, первый секретарь ЦК КПУ, тогда еще не успел построить в Киеве  собственный Дворец съездов, для камуфляжа от московского партийного контроля назвав его концертным залом «Украина». Любое копирование центральных органов имперского управления осуждалось, вплоть до отставки первых секретарей ЦК компартий республик.

Октябрьский дворец по вместимости – две тысячи посадочных мест – был больше, чем Киевский театр оперы и балета  с полутора тысячами кресел. До строительства дворца «Украина» самые массовые партийные мероприятия проводились в Октябрьском дворце профсоюзов.

Накануне прибытия в Октябрьский дворец охраняемых членов политбюро все здание тщательно проверяла гебешная «девятка» на предмет обнаружения взрывных устройств. А в последнее время дополнительно стали проверять на наличие источников радиоактивного излучения. Насколько мне известно, за долгие годы «рытья носом» по всему  Союзу специалисты «девятки» ничего существенного не нашли, что могло бы негативно сказаться на здоровье охраняемых тел партийных персон. Служебные собачки с погонами офицеров и с развитым дрессировками обонянием довольствовались обнаружением неполадок в электропроводке. За тщание и рвение при проверках правительственных объектов, должное усердие получали продвижение по службе. А служившие при гебешной «девятке» рядовые, обнаружившие дефектную лампочку в центральной люстре, что могла в любую минуту громко взорваться и вызвать предынфарктное состояние у сидящей под люстрой охраняемой персоны – награждались тремя днями отпуска.

На подмогу чекистам присылали милицию. Менты дежурили на входах в проверяемое здание. После окончания проверки, – от чердака до подвалов, – сотрудники «девятки» полностью оккупировали причисленный к режимным объектам Октябрьский дворец культуры. Без специального пропуска во дворец не могла даже мышь попасть. Накануне, ночью на бланках выдаваемых ранним утром пропусков ставился хранившийся в секретном отделении штамп одноразового употребления, графически отличающийся от предыдущих специальных отметок. Сменой «пароля-штампа» предотвращалась возможность подделать пропуск. Проникнуть в охраняемое здание с преступной целью даже не снилось террористам, отщепенцам-провокаторам и прочим агентам иностранных разведок.

Как ни старалась «девятка», за долгие годы ни одного завалященького террориста в Киеве так и не обнаружили. Зорко несли охранную службу обученые в спецшколах чекистоводов элитные гебисты!

Тогда готовились к совместному заседанию ЦК компартии Украины и Совета министров республики, приуроченному к 60-летию установления советской власти в Украине. К «укрАинским товарищам» приехал Леонид Брежнев. Сопровождал генсека батальон охранников московской «девятки». На всех ярусах, возле каждого входа в большой зал стояли перепуганные дворцовые контролерши, а по бокам два амбала в штатском с красными повязками дружинников на рукавах. Один местный, другой из Москвы. Особенно тщательно проверялась сцена, где располагался президиум с Леонидом Брежневым в центре.

Когда накануне металлоискателем проверяли длинное подвальное помещение, что под сценой у оркестровой ямы, на полутораметровой высоте глухой стены стрелка прибора отклонилась и в наушниках у проверяющего засвистело. Сорвали подозрительную штукатурку. Ничего нет. Миноискатель продолжал реагировать на кирпичи старой кладки. Доброволец взял в руки молоток и зубило. Пару раз ударил, и все стало ясно. В известковом растворе между кирпичами застряли пули.  Наковыряли их тогда пару десятков. Старожил из пожарной охраны дворца вспомнил, как при послевоенном строительстве-реконструкции разрушенного во время войны здания, – бывшего когда-то при царе Институтом благородных девиц, – из этого подвала штукатуры вынесли пару ведер отстрелянных пуль.

Я вспомнил об этой находке вещественных доказательств массовых расстрелов в подвалах бывшего Института благородных девиц, когда после утверждения в Украине так называемой независимости общество репрессированных политзаключенных «Мемориал» безрезультатно настаивало перепрофилировать развлекательный центр профсоюзов в Институт истории сталинских репрессий. Тогда же, в конце восьмидесятых годов, как и при строительстве реконструкции дворца в конце пятидесятых, начале шестидесятых годов, находкам отстрелянных пуль никто не придал значения. Наоборот, наследникам кровавых большевиков можно было чувствовать необыкновеный подьем, усевшись в президиуме прямо над подвалом, где их герои отцы истязали и убивали десятками тысяч «врагов народа».

После начала раскопок в Быковне массовых захоронений жертв коммунонацистов выяснилось, после допросов-пыток вместе с местными «врагами народа» в Киеве была расстреляна часть интернированных польских офицеров,  наивно пытавшихся в 39-м году искать защиты в советской России от вторгшихся в их родину германских нацистов. Основную массу братьев славян – около двадцати тысяч польских офицеров – по приказу энкаведешных иуд с генеральскими нашивками  расстреляли в Катыни под Смоленском. Несколько сот польских офицеров тогда отправили в Харьков и Киев – местным палачам для пыток-допросов, казней.

Директор Октябрьского дворца все годы независимости прикрывается «справкой», изготовленной в начале девяностых годов сотрудниками Службы безопасности Украины – поменявшими старые корочки удостоверения на новые, еще не ушедшими в отставку бывшими гебистами – о том, что построенное после войны здание Октябрьского дворца к сталинским репрессиям не имеет отношения. Для перелицованных в эсбеушников службистов честь мундира их отцов-предшественников была превыше всего!  В отмывающей до бела черных кобелей справке «забыли» маленькое обстоятельство: новое здание Октябрьского дворца построено прямо над пыточными подвалами, над местом массовой казни.

Сыновьи чувства директора, – старожила Октябрьского дворца, – во что бы то ни стало пытающегося сохранить нынешний статус своей альма-матер, можно понять. Всю жизнь проработал в этом развлекательном центре профсоюзов. Начинал еще “мальчиком ” за кулисами, и дошел до “мальчика” в директорском кресле. В сознание профессионала нетрадиционных, аморальных развлечений не укладываются страдания репрессированных.

Убитых на грузовиках, – этому есть свидетельские показания, – ночами вывозили из Печерского района Липок, – здесь в комплексе зданий бывшего Института благородных девиц был расположен расстрельный отдел республиканского НКВД, – и сбрасывали в траншеи в лесу под  Быковней.

Над тем подвалом, что под большой сценой Октябрьского дворца, и сейчас юмористы веселят публику, рассказывают анекдоты, танцоры танцуют, певцы поют… Театральные коллективы из России приезжают на гастроли. Над местом массовых казней украинцев известные русские интеллигенты актеры играют свои яркие роли. Наиболее любопытным, интересующимся, – что это за мрачный каменный крест стоит у входа? – директор дворца показывает бумажку-справку с грифом «СБУ», успокаивает: «здесь репрессий никогда не было, а крест возле дворца установили какие-то юродивые чудики». Более сорока лет продолжается глумление над местом пыток и казней. Как при прежних коммунистах, так и при подхвативших правящий жезл «дерьмократах», подсуетившихся в начале девяностых и вовремя вышедших из преступной компартии.

Души тысяч растерзанных витают над местом зрелищ.  Зажравшийся «пипл» развлекается. Мертвые сраму не имут…  А живые?

…Столь длинное вступление к главному сюжету необходимо было для создания у читателя полноты ощущения дегенеративной атмосферы в стране сплошных абсурдов. Украина во главе с Владимиром Щербицким – днепропетровским ставленником Леонида Брежнева – в семидесятых-восьмидесятых годах была лидером нравственных извращений в Советском Союзе.

И вот заканчиваются последние приготовления перед совместным заседанием партийного и хозяйственного актива УССР. Над сценой опустили огромный портрет Ленина. Выразительно сощуренные глаза смотрят на каждого в зале. Я подошел к нижней кромке портрета. И даже тут глаза Владимира Ильича с высоты испытующе смотрели на меня.

Голову вождя опустили еще ниже. Появился импозантный маэстро с длинной прической, в подпоясанной темно коричневой бархатной блузе. Не хватало только бордового берета на голове, и будет вылитый голландский художник шестнадцатого-семнадцатого века. Если поднапрячь воображение, можно было вообразить его художником эпохи Итальянского Возрождения, коллегой Рафаэля, Леонардо да Винчи, Микеланджело Буанаротти. В руках у маэстро – мольберт. Голландской колонковой кистью титановыми темперными белилами стал освежать белый воротничок у головы Владимира Ильича  Ленина.

Рядом со мною прохаживался университетский однокурсник. Он тогда работал в одном из отделов ЦК компартии Украины и был направлен следить за приготовлениями. Спрашиваю его, – ты не знаешь, кто этот талантливый художник, что так намалевал Ленина, как живого. Невозможно нигде укрыться от взгляда Ильича?

- Это известный художник Терпиловский, член Союза художников Украины.

Дальше допытываюсь, – он, наверно, Заслуженный художник Украины? А, может, даже Народный художник? Ведь талантище непревзойденный!

- Ты прав, – отвечает ответственный работник ЦК, – в Киеве лучше Терпиловского рисовать Ильича никто не умеет. Только ему поручаем изготавливать ленинские головы для самых крупных зрительных и актовых залов Украины. Многие пытались, но лучше Терпиловского ни у кого не получается.  Но, вот, почетное звание присвоить ему мы не можем. Есть одно обстоятельство…

- Ты имеешь в виду его происхождение? Дворянское или поповское? Он из семьи кулаков, или других врагов народа?

- Не о том говоришь! Давно партия не обращает внимания на происхождение деятелей культуры. Лишь бы работали, как надо. Вопрос намного пикантнее… Понимаешь, Терпиловский в оккупацию остался в Киеве. Угораздило его принять участие в конкурсе среди художников оккупированной Восточной Европы. И ухитрился, каналья, победить в том конкурсе. Как лауреат, получил диплом с подписью министра пропаганды нацистской Германии Йозефа Геббельса.

Чувствую, не все рассказал про художника Терпиловского ответственный работник ЦК.

- Ну и что с того? – продолжаю у него  допытываться, – вон Борис Гмыря пел немцам в оккупацию в полтавском и киевском оперных театрах, и ничего страшного, после войны получил звание Народного артиста СССР.

- Гмыря пел арии из классических итальянских опер, а не исполнял гимн германских национал-социалистов. А талант, которым ты интересуешься, лучше всех художников, принимавших участие в конкурсе, нарисовал портрет фюрера фашистской Германии Адольфа Гитлера. Потому и почетное звание нельзя ему сейчас присвоить. Но в заработках он не обижен, можешь мне поверить. Видишь, подкрашивает белой краской воротник рубашки у Ленина? А наряд выписали ему, как за полную реставрацию ленинской головы. Неплохо зарабатывает, его Ильич висит над сценами всех больших залов республики. Терпиловский ездит по командировкам, не вылазит из обкомовских гостиниц, подкрашивает своего кормильца – нашего вождя, чтобы всегда был свеженький, как живой.

Только на первый взгляд может показаться эта ситуация абсурдной. Получая неплохие денежные заказы на изготовление портретов вождя коммунизма, зарабатывает на хлеб с толстым слоем масла художник, что еще вчера блестяще рисовал портреты фюрера германского национал-социализма. С нацистской руки неплохо и тогда в 1942 году кормился. Теперь красной и черной икрой – кремлевским собачьим кормом – регулярно снабжают его коммунисты.  Настоящий талант никогда не пропадает! Умные, практичные люди всегда сумеют договориться, не так ли?

Уникален ли этот случай? В пятидесятых годах Фонд Визенталя, занимающийся поиском нацистских преступников, выступил с заявлением. Под протекторатом Советского Союза в управляемой коммунистами Германской демократической Республике в средствах массовой информации – в газетах, журналах, на радио и телевидении – работают первыми заместителями главных редакторов пятьдесят(!) бывших подчиненных нацистского министра информации доктора Йозефа Геббельса. В гитлеровском Третьем Рейхе они были главными(!) редакторами нацистской системы пропаганды!

Абсурд не в политическом, шкурном  приспособленчестве, тому примеров  независимая Украина и сейчас знает множество, а в другом.  Когда талантливые, умные, честные, принципиальные люди не отказываются от своих убеждений, и, в результате, прозябают без работы.  Но, даже умирая от голода, не идут на политическую панель, не протягивают руку за куском хлеба. Не это ли абсурд? Не это ли нарушение физиологического закона выживания в природе?

Прошло несколько лет с момента заочного моего знакомства с придворным живописцем семидесятых-восьмидесятых годов ЦК компартии Украины, что в 1942 году стал лауреатом Гран-При Третьего Рейха за лучший портрет Адольфа Гитлера. На открытом партийном собрании Радянского райотдела УВД Киева присланный к нам работник обкома партии информировал сотрудников милиции о «предотвращенной антисоветской провокации». Речь шла о письме ста тридцати представителей научной и творческой интеллигенции Киева в защиту группы отбывающих наказание «за антисоветскую пропаганду» украинских интеллигентов. Помню, в числе осужденных был Вячеслав Черновил. Работника обкома спросили, кто, конкретно, подписал письмо протеста?

- Подписали, кому ни лень, от академика до ассенизатора, – таков был ответ лектора.

Академиком, как позднее выяснилось, был генеральный авиаконструктор Олег Антонов. Как партия не пыталась его уговорить, от своей подписи под тем письмом протеста не отказался.

В характерную ситуацию попали ближайшие коллеги лауреата премии Третьего Рейха, члена Союза художников Украины, гитлерописца и ленинописца Терпиловского. Когда партия организовано начала «перевоспитывать» подписавших письмо членов творческих союзов, от своей подписи официально, письменно отказались художники, принадлежавшие к сильному полу. А троих подписантов, – представительниц слабого пола, тоже членов Союза художников Украины,  как ни старались, какие изощренные меры психологического воздействия не применяли к ним, не удалось уговорить, чтобы слабые женщины отозвали свои подписи.

Обкомовский лектор на собрании в райотделе милиции привел тогда пример, характеризующий «гнилость и продажность украинских интеллигентов, подписавших антисоветское письмо,  в стакане воды попытавшихся мутить воду».

Когда в партком Союза художников вызвали на проработку некоего Степана Кичиренка, тот сказал, что письмо не подписывал. Показали ему фотокопию «письма ста», – это ваша подпись стоит? Отпираться было бесполезно. – Да, – говорит Степан Кичиренко, – подпись моя, но сам, добровольно письмо я не подписывал.

– Вас, что, заставляли подписать, может, пытали или смертью угрожали?

-  Ко мне пришли домой, когда я лежал в постели с очень высокой температурой. Воспользовавшись моей беспомощностью, – я был в горячке, бредил, – против моей воли из-под одеяла вытащили мою руку, – больного человека руку! – и вложили в нее шариковую ручку. А затем, насильно водили моей рукой с шариковой ручкой по какой-то бумаге, что-то за меня подписали. Содержание письма не знаю. Не читал, и читать не собираюсь!

«Заблудшей овце» Степану Кичиренку партия простила, как и еще нескольким письменно покаявшимся художникам, носящим в штанах половые признаки «сильного» пола. Это были годы брежневизма, когда давно уже не расстреливали, массово в лагеря не сажали. Единственное, что угрожало за подобные «антисоветские» поступки, как подпись под протестом, – это можно было лишиться белого хлеба со сливочным маслом, да перейти на черный хлеб без масла. Художник Степан Кичиренко вскоре стал лауреатом государственной премии имени Тараса Шевченка. Получил к лауреатству денежное вознаграждение.

За тысяча девятьсот пятьдесят лет с момента первого вручения в Иерусалиме подобной премии ставка выросла в сто раз, с тридцати цезариев – иудиных сребреников – до «шевченковских премиальных» в три тысячи советских рублей.

Напрашивается риторический вопрос. Прийди в Киев новый Чингиз Хан со своими ордами, будет ли рисовать украинский художник, лауреат Шевченковской премии Степан Кичиренко фюрера династии чингизидов? Определенно! И будет так стараться, что победит в конкурсе на лучший портрет очередного завоевателя Украины. А конкурс ожидался бы намного сложнее, чем тот, в котором принимал участие талантливый гитлерописец Терпиловский. В несколько туров конкурс.  Множество  носителей вышиванной иудодуховности вызвалось бы принять в нем участие. Полнится талантами щедрая украинская земля!

А те трое художниц, члены Союза художников Украины, что вопреки давлению остались верны самим себе, своей совести, не отказались от подписей под письмом протеста, долгие годы оставались без работы. Одна из этой тройки женщин с твердыми убеждениями была убита при очень странных обстоятельствах. Коллега следователь из органов госбезопасности высказал мне тогда такое предположение:  «Убийство этой националистки не обычное, а резонансное. Сама бандеровка не представляла собой особой опасности, как творческая личность была «никто». Необходимо было шорох навести среди поднимавших головы империалистических наймитов, американо-израильских агентов, перекрасившихся в украинских националистов». Предположения гебиста оправдались. Многие из так называемых патриотов Украины, когда стали известны подробности той трагедии, – орудием убийства украинской патриотки был топор, – образно говоря, наложили в штаны. На то оно и резонансное убийство.

Не счесть парадоксов в поведении украинской, так называемой, духовной элиты. Согласно полученных дипломов творческих вузов, стали  «интеллигентами». Как и отказавшиеся от подписей члены Союза художников, с такой же ментальной гнильцой внутри. Как только слегка придавить такого тілігента, вонючая субстанция выходит наружу. В графе «пол» в их паспортах  сделана отметка «мужской». Стало быть, принадлежат к «сильной» половине человечества. Но слабые женщины выдержали испытание на прочность своих убеждений, а не казаки-яйценосители.

Позиция Олега Антонова, не отказавшегося в опасное время от своей подписи под письмом протеста против начавшихся репрессий в Украине, по прошествии долгих лет выглядит исключением из постыдного правила. Академик, генеральный авиаконструктор умер с чистой совестью. А вот интеллигент-отказник  шестидесятых годов от своих убеждений таки дождался звания «академика». Другие «ситуативные» отказники от своих патриотических убеждений стали «народными» и «заслуженными» художниками и артистами, лауреатами государственной премии имени Шевченка. На полусогнутых ногах, с полусогнутыми позвоночниками, с воспалением простаты, но не с воспалением совести, – или, хотя бы, угрызений совести! – и сейчас продолжают мерять грешную киевскую землю.

 

Напишіть відгук