ПРЕДИСЛОВИЕ

ФРАГМЕНТЫ  КИЕВСКИХ  ФРЕСОК

 Отдельные тексты  полностью не сохранились

С О Д Е Р Ж А Н И Е:

1.  Фуршет Михалиона

2.  Два парадокса: Рушнык Андрия Малышка.
Лауреат Адольфа Гитлера

3.  Триумф негодяя

4.  Мирные боеголовки

5.  Нашествие эстрадных сперматозоидов

6.  Бриллианты для дураков

7.  Идол над Днепром

8.  Голубая кровь генеральши Ефросиньи

9.  Зоогуманисты с собачьими душами

10. Для честного зерцала места мало

11. Признание майора госбезопасности майору милиции

12. Звероферма

13. Жлобы

ПРЕДИСЛОВИЕ

    Происхождение этой книги необычно. С моим соавтором, передавшим большинство сюжетов для творческого воплощения,  знаком с раннего детства.

В пятидесятых годах с первого класса вместе учились в киевской средней школе №52 с русским языком обучения. Тогда на окраинах Киева было только несколько украинских школ, а в центре города торжествовал интернационализм. Образно выражаясь, с утра до вечера плясала и пела задорные частушки русификация.

Школа была в неприспособленном здании с узкими коридорами и крутыми лестничными проемами. Зато невдалеке от Оперного театра, в центре города. В коридорах четырехэтажного дома – сейчас на улице имени гетмана Богдана Хмельницкого, а тогда большевика Владимира Ленина – давно не грохочут «копыта мустангов». На школьных переменках во время битв разгоряченных «краснокожих» из шестого «А» с «бледнолицыми» из шестого «Б» из носов сражающихся не капает кровь…

Прошли годы. В крепком здании постройки конца 19-го века в первые годы Независимости стали арендовать квадратные метры коммерческие фирмы. В окнах стеклопакеты, на полу ковровые покрытия. И мертвая, комфортная евро тишина. Но, вот коммерция, будто бы, прекратилась,  и обосновался здесь Хозяйственный суд Киева.

Тогда он был для меня Валькой. А я для него Юркой.

В младших классах еще не разбирались в родах войск. Все офицеры были героями, недавними фронтовиками, воевали, защищали страну. Разве что голубопогонные летчики пользовались особенным уважением. За редким исключением, все мальчишки хотели стать летчиками. Космонавтов тогда еще не было.  Каждую ночь мы летали в своих необыкновенных детских снах. Став взрослыми, о тех снах вспоминали как о невосполнимой потере.

Валькин отец был подполковником. На классных собраниях видели его в гражданском костюме.  Только в седьмом классе узнали, что он на фронте не воевал, а отважно боролся в тылу со шпионами и прочими врагами советской власти. Был контрразведчиком или энкаведистом, что, впрочем, одно и то же.

В семье чекиста мой друг появился форменным выродком. Как Гриша Вайнштейн – сынок скрипача из оркестра Оперного театра всегда в выглаженной школьной форме – никогда не кляузничал. Как Вилька Бугулов – сын дворника, с кулаками в ссадинах от постоянного участия в драках и по любому поводу – никого не закладывал. Не заискивал с учителями, выпрашивая лучшую оценку. Так проделывала, не покраснев,  половина нашего класса. К тому же у Вальки прорезалась творческая натура сатирического направления. Сам он ничего тогда не сочинял, но с шестого класса стал собирать анекдоты. Записывал их в толстую тетрадку в темно-синей  коленкоровой обложке.

Одним из направлений Валькиных поисков устного народного творчества были миниатюры с намеком на эротику. Попадались вульгарные анекдоты, нам желторотым мальчишкам их циничный смысл не всегда был понятен. По сравнению чуть ли не с пеленок со знающими толк в сексе юными отроками и отроковицами третьего тысячелетия мы были  просто невинными ангелочками послевоенных пятидесятых годов. Но родители все равно чертыхали свои чада, считая потомство до крайней степени испорченным улицей – куда уж больше!

В Валькиной тетрадке был подраздел еврейских анекдотов.  Среди традиционных бытовых сценок с Абрамом, спрятавшимся в шкафу,  с Изей, одновременно соседом и любовником Сары, жены Абрама – было несколько миниатюр, особо опасных для распространения в письменной или устной форме. Придуривающиеся простаками абрамы и мойши издевались над проявлениями идиотизма советского строя, над советскими чиновниками, над кретинизмом спецслужбистов. Тогда органы госбезопасности, после двадцатого съезда компартии лишь слегка обтрусив с мундиров бериевскую пыль сталинизма,  опираясь на стукачей и активистов партийных организаций, активно боролись с кухонным народным творчеством.

Вся страна была крепко зажата в тисках цензуры. Даже напечатать сто штук приглашений на свадьбу – требовалось разрешение чиновника Главлита.  На макете приглашения проставлялась жирная печать после того, как идеологический таракан-цензор убедится, что в тексте с пронзенными стрелой Купидона двумя любящими сердцами нет и малейшего намека на «государственную тайну».

Загнанный в стойло однопартийного тоталитаризма азиопского засола советский народ-колхозник – вечный строитель коммунизма – оглядываясь и перешептываясь, придумывал тысячи сатирических миниатюр. Анекдотов была тьма тьмущая. Собрать бы тогда и классифицировать по жанрам этот океан свободомыслия! Сотрудникам Института языка и литературы Академии наук, ни их коллегам из Института фольклора, этнографии и народного творчества даже в страшном сне не могла прийти в голову крамольная мысль. Или в иной орган, советским ученым гумманитариям вставленный для подмены головного мозга. Собрать бы в многотомное академическое собрание народные анекдоты, и увековечить для потомков огромнейший пласт неподцензурного творчества тоталитарного периода!

За всю Академию наук сизифов труд по сбору анекдотов взял на себя мой друг Валька, тринадцатилетний мальчишка из 52-й средней школы Ленинского района. Впоследствии район переименовали в Радянский. Толстая его тетрадь вот-вот должна была до отказа заполниться анекдотами.

Твердой пролетарской рукой боевой отряд компартии – Комитет госбезопасности – пресекал распространение антисоветской клеветы, порочащей общественный и государственный строй. Агенты-активисты выискивали, вынюхивали, подслушивали и, в результате удачной охоты, сдавали подлых юмористов рассказчиков в руки следователей. Даже за один анекдот, признанный «антисоветским», – в составе консилиума были натасканные на инакомыслие службисты из Пятого управления КГБ, продажные судьи, расстрельные прокуроры и подставные адвокаты, – можно было попасть в исправительный лагерь. Тираны во все времена не терпели насмешек. И не будут терпеть, в этом они все неизменны.

В шестом и седьмом классе мы с Валькой пасовали уроки по-чорному. В  зимнюю слякоть и стужу, когда в мокрых ботинках на улице не очень-то разгуляешься, прослушали весь цикл лекций в Киевском планетарии. Это здание в стиле классицизма десятилетиями торжества атеизма в СССР использовалось под храм научно-популярных знаний, сейчас возвращено католикам доминиканского ордена. В Александровском соборе стали править божью службу ксендзы в белых сутанах, в основном, выходцы из Польши. Теперь купола Александровского собора, как и до оккупации Киева петроградской матроссней, снова с крестами.

Билет  для детей в планетарное царство звезд стоил пять копеек. Уходя в школу, кроме завернутых в газету бутербродов мы с Валькой получали по десять копеек на карманные расходы. Свой школьный завтрак в виде холодной котлеты между двумя кусками черного украинского хлеба – долгие годы котлет я стойко не переваривал!  – отдавал дворовым котикам, по утрам, традиционно ждавшим меня на выходе из парадного моего трехэтажного дома в глубине тихого дворика на улице Ивана Франко.

Вальке на школьный завтрак давали шикарный бутерброд – намазанные сливочным маслом две половинки белого батона с толстыми розовыми кусками докторской колбасы. Прослыть жлобом Вальке не хотелось, и лучшую половину бутерброда отдавал мне.

Чтобы в шестидесятых годах купить для семьи пачку сливочного масла, требовалась закалка фронтовых разведчиков, часами высиживавших в засаде. Моя мать с соседками по коммуналке – из «бывших» подтянутая, с высокой седой, всегда уложенной прической вдова царского офицера Ольга Ивановна, из «новых» в халате без пуговиц с растрепанными волосами тетя Лариса – всю ночь дежурили, сменяя друг друга. Выстаивали в молчаливой очереди у дверей «Маслопрома». Очередь иногда доходила до сквера с Владимирским собором. «Маслопромом» киевляне называли угловой магазин на пересечении улиц Франка и Ленина со стандартной вывеской «Молоко».

Валькины чудо бутерброды с вкуснейшей докторской колбасой, обильно смазанные сливочным маслом навеивали мысли о щедрости его родителей, отрывавших от семейного стола самое лучшее для любимого чада. Тогда и предположить не мог, что Валькина семья кормится через утаеный в послевоенные годы от советского народа спецраспеределитель дефицитных продуктов питания, предназначенных для подкормки касты госслужащих, особо необходимых власти рабочих и крестьян. Собаководы знают, чем лучше хозяин кормит свою собаку, тем она ему преданнее. Выражаясь математически, собачьи любовь и преданность прямо пропорциональны количеству, качеству и регулярности корма в собачьей миске.

Годы спустя спецраспределителей стало больше. Приписанные к кормушкам номенклатурные работники райкомов, обкомов и ЦК компартии, Совета министров, Киевского военного округа, профсоюзной верхушки, а также почетные ветераны компартии, не скрывая, гордились, что принадлежат к некоему высшему разряду советского народа. Страна и советский народ обеими ногами вступили в период, так называемого, развитого социализма.

По диагонали от «Маслопрома»,  у входа в аптеку со старинными дубовыми шкафами и снежно белыми фаянсовыми сосудами с надписями по-латыни, румяная тетка в белом фартуке продавала горячие пончики, с возбуждающим мальчишеский аппетит запахом. За гривеник покупали два пончика, лоснящиеся от жира, с продавленным наружу таким желанным яблочным повидлом.

Второй гривенник предназначался на пищу духовную, для свидания с мирозданием, на покупку входных билетов в планетарий. Перед лекцией мы разглядывали в фое большие камни метеоритов, защищенные колпаками оконного стекла от больно любопытных, как у нас с Валькой пальцев посетителей. Мы были мастерами с одного удара, почти, что бесшумно разбивать оконные стекла. Хорошо, что наши знания о звездных камнях тогда были поверхностны. Нам было неведомо, что стоимость одного грамма метеорита почти равняется стоимости грамма золота. Спасибо лекторам планетария, умышленно скрывавшим от посетителей, мимо каких несметных сокровищ те проходят. Не исключено, начали бы мы с Валькой жизненный путь в колонии для малолетних преступников.

Почему из нас – завсягдатаев Киевского планетария, восторженно прослушавших цикл научно-популярных лекций – не выросли лауреаты Нобелевской премии по астрофизике, ума не приложу? На сфере планетарного небосвода таинственно двигались ярко голубые созвездия. Покровительница астрономии Урания приветливо улыбалась нам. К тому времени уже пропикал на орбите запущенный первый советский спутник, сообщив радостную весть о начале претворения в жизнь мечтаний романтиков о полетах в космосе.

Погружались в небесную сказку. В кабине космического корабля прижавшись к первопроходцам космоса собачкам  Белке и Стрелке, летали мы с Валькой над Тихим и Атлантическим океанами…

Через полтора года первый человек-космонавт Юрий Гагарин  облетел Землю. С вертолета над Киевом сбрасывали листовки, народ очюмел от радости, особенно подростки.

Высокопарным стилем я сотворил стихотворение и отправил письмо герою космоса. Я горжусь тобою, Юрий, и горжусь, что тезка мой, сквозь космические бури гордо взвился над Землей – так послание первому космонавту  начиналось. Потом следовала идеологическая часть, со словами гордости за страну Советов.  Последняя строка – Прославляю подвиг твой, безбоязненный герой! АэС Пушкин перевернулся в гробу, это точно! Заканчивалось письмо вполне естественной  просьбой зачислить меня в отряд подготовки космонавтов. О своем возрасте я умолчал.

До шестнадцатилетия оставалось почти полтора года. Оставаться на низком старте перед началом героического пути в космос будущему космонавту было невмоготу. Скрывать малолетство было не сложно, физиономией я выглядел старше своих лет, и меня приняли в Киевский аэроклуб ДОСААФ.

Валька тоже хотел прыгать с парашютом, но, как он объяснил, скрывать от родителей правду не хочет, и не умеет. Тогда мы уже разъехались из коммуналок по разным районам города и редко виделись. Другое дело я. До пожара в Контрактовом Доме на Подоле – здесь на первом этаже был Киевский аэроклуб – инструктора парашютного спорта зимними вечерами проводили с нами – рвущимися в космос десятками юношей и девушек – теоретические занятия. Моя мать почти год не знала об этих занятиях. И только после первого прыжка, – слаб человек! – я не выдержал и похвастался, какой я у нее герой. Можно только представить, как она стала волноваться после рассказанной мною правды.  Выходит, что вечерами всю зиму я пропадал не в «плохих компаниях», как она думала. Неизвестно, какую правду предпочла бы услышать от единственного сына.

Со второй половины мая каждую субботу рассекреченный юный парашютист стал отправляться из родительского дома по направлению к аэродрому «Чайка». И каждый раз оставлял мать волноваться. Тогда мне  прояснился смысл, только на первый взгляд нелепого выражения – «ложь во спасение».

На второй год моего членства в аэроклубе, завернувшись в прохладно ласковый натуральный шелк списанного купола запасного парашюта, с субботы на воскресенье я часто ночевал на аэродроме. Во время 49-го прыжка при открытии ранца и выходе из него зачехленного купола вдруг оказалось, что стропы запутаны. Как при «разборе полетов» потом выяснилось, путанка со стропами произошла из-за дебильной укладки парашюта.

Дорога общественным транспортом на аэродром «Чайка» с множеством пересадок занимала до трех часов. Аэродром был в нескольких километрах от Киево-Святошинского района, за лесным массивом, в противоположном конце города от южной окраины Печерска. Здесь, переехав в новую квартиру на улицу Бастионную у Ботанического сада, тогда жила моя семья. Из-за дальней дороги в тот раз я опоздал на аэродром. Пропускать же прыжки, ой, как не хотелось! Новички заинтересовано вписывали каждый свой очередной прыжок в личный паспорт спортсмена парашютиста. Будто от их количества зависел удачный старт карьеры будущего героя космонавта. Уложить тогда свой парашют времени мне не хватило. Со склада стащил чужой, уже сложенный и опломбированный.  Как оказалось, судьбоносный для меня парашют.

После разборки досадного инцидента отстранили меня от прыжков на три месяца. Какого-то недотепу, запутавшего парашютные стропы своего парашюта при укладке их в ранец, избавил я от нешуточных волнений.

Вместо немедленого аварийного открытия запасного парашюта, как нас учили инструкторы, я стал дергаться из стороны в сторону. Болтанкой и удалось мне у самой земли раскрутить злополучные стропы. И купол на фоне голубого неба с райскими облаками, шелестя тканью наполнился спасительным воздухом.

Секунда при падении с большой высоты, и не только в теории относительности, а на самом деле – в этом я убедился! – равняется целому часу на земной поверхности. Суматоху в голове у падающего можно сравнить с работой мощного компьютера. Я лихорадочно соображал, что нужно делать для своего спасения, и чего не следует предпринимать.

- Скоростной компьютер в моей черепной коробке получал обнадеживающие сигналы: до земли еще целый километр падать, и лечу не со скоростью двести километров в час, как в свободном падении… за спиной конус полураспустившегося парашюта… хоть к чему-то же я привязан! Но открывать  запасной парашют в такой комбинации опасно! Купол запасного без чехла и вытяжного парашюта открывается хаотично, в данном случае непредсказуемо! Может обмотаться вокруг полураспустившегося основного парашюта, напоминавшего сейчас толстую сосульку над головой! И неизвестно, чем все это закончиться! А так… ноги, скорее всего, сломаю, ну и что? Жить-то  буду…

Я не испугался. Элементарно не хватило времени на испуг, чтобы, как кролик перед удавом оцепенеть, и ввериться судьбе. Продолжал энергично дергаться из стороны в стороны. Вынуть из чехла острый как бритва нож и отрезаться от основного парашюта с запутавшимися стропами, а уж потом, как подсказывала инструкция, гарантированно открыть запасной, семнадцатилетнему мальчишке не хватило силы духа. На большом расстоянии, годы спустя,  вспоминая случившееся со мной на аэродроме «Чайка» пришел к выводу, что тогда в критической ситуации поступил как представитель более чем рассудительного и неторопливого народа, за редким исключением не делающего резких движений. И японцы так рассуждают, всем рекомендуют: лучше синица в руке, чем журавль в небе.

Маленькая эта японская птичка синичка и в дальнейшем меня не раз выручала. С того досадного происшествия в небе над аэродромом «Чайка» моя романтическая дорога в космос и закончилась.

…В планетарии мы с Валькой с головой погружались в космическое мироздание. Только бы уйти от вопросов родителей о нашей школьной успеваемости, подальше от требований показать дневник, где красной резинкой почти до дыр вытирались схваченные нами на уроках двойки, а в конце недели классная руководительница Роза Давыдовна Моина писала, на удивление,  деликатные замечания о более чем недостойном нашем поведении.
Рядом с двойками в наших с Валькой дневниках, как правило, были пятерки. Благодаря оригиналам, вытертые двойки легко было перерисовывать в пятерки. – Могут же учиться, если захотят, – говорили о нас на родительских собраниях. А мы не хотели учиться! Просто были предметы и учителя, которые нам нравились. Хоть и не были классическими любимчиками, но избранные нами учителя относились ко мне с Валькой, хоть с минимальным, но  уважением. Обоюдная симпатия, так сказать. В седьмом классе записались мы в литературный кружок, который вел у нас удивительный молодой учитель словестник, как потом мы узнали, с хроническим заболеванием легких, относившийся к мальчишкам дуралеям, как к себе равным.

В школе было тесно и душно. Той последней весной  нашей школьной дружбы неделями неразлучной парочкой пропускали уроки. Нешуточный риск быть оставленными на второй учебный год дамокловым мечом висел над буйными головами тринадцатилетних мальчишек. В проходных дворах, в прорезанных сквозь кирпичную  застройку 19-го века и описанных коренными киевскими котами подворотнях воробьиной мальчишеской грудью дышали мы свободой. Не понимали, что свобода наша была иллюзорной. Но с восьми утра и до позднего вечера по-настоящему, по-мальчишески были счастливы.

Эпидемия прогулов школьных уроков охватила тогда весь Киев. Мы были не одиноки на Владимирской горке, освещенной первыми теплыми лучами весеннего солнца, с полурасспустившимися нежными листочками на кустах. Альпинистами без снаряжения cнизу доверху и сверху донизу облазили святые камни Золотых Ворот, вытирая тысячелетнюю пыль, протирая штаны и обрывая пуговицы на пальто, отполировав своими животами архитектурное свидетельство существования в десятом-одиннадцатом веке сто пятидесяти тысячного города, центра восточных славян, размерами уступавшего только Константинополю. Париж и Лондон были тогда поселками городского типа, десять-двадцать тысяч жителей. Во времена расцвета средневекового Киева, в наказание за распущенность нравов правителей Вечного города и подстать своим правителям нравственную деградацию граждан Рима  -  в полуразрушенном Римском Колизее уже несколько столетий паслись козы.

Сейчас наших с Валькой Золотых Ворот уже нет. На их месте – могильный склеп. Саранчой понаехавшие обезьяны из украинских джунглей правят городом. Снесли и продолжают сносить множество камней нашего детства, камней нашего Киева. Не только нашего с Валькой города, а и десятков поколений киевлян, радостно и нерадостно, бок о бок жизнь проживших на единственных в мире зеленых киевских холмах. И упокоенных на заросших диким виноградом старых кладбищах, кощунственно исчезающих под фундаментами  небоскребов.

Что не удается уничтожить пришельцам мэрам и их диким командам, набраным из человекообразных пигмеев, загаживают реконструкциями. Так погибли и наши с Валькой Золотые Ворота. Вместо стеклянного купола, что должен был защитить от непогоды – как это делается в цивилизованных странах – покрыли их бетонным павильоном. Как елку новогоднюю украсили цветной штукатуркой и облепили раскрашенными «под киевскую старину» бревнами.

Возрадовался полученной возможности наложить свою кучу на тысячелетние киевские Золотые Ворота некий хам-гомунскул с дипломом архитектора разрушителя совкового образца.

Коренных киевлян с киевской кровью катастрофически все меньше и меньше, а в древнем городе эпидемически расползающиеся хищные пришельцы все «хавают», и всему рады, особенно асфальту там, где веками росли кусты и деревья. Вот и думай, велика ли разница между ними и немецкими оккупантами, в планах которых было очищение больших городов Украины, прежде всего Киева, от коренных жителей, от украинцев. Те фашисты только собирались из Киева вынуть душу, заменить киевлян на «германский элемент».

За много лет я так ни разу и не зашел под своды этого новостроя, где покоятся оскверненные пришельцами Золотые Ворота моего детства. Только злющие враги, ухмыляясь своей подлости, смогут занести в мертвый павильон тело мое непослушное, связанное крепкими веревками.  И только после моей смерти.

Вокруг Золотых Ворот, под бетонными погребальными сводами над ними, как и в древнейшем районе города, где родился мой прадед – на Подоле – сейчас торжествует  всеукраинский жлоб. Популяция донов-приматов, – и не только донов! – из пережившего многое и всякое двух с половиной тысячелетнего города вскоре окончательно вывезет на загородную свалку останки трех-четырехэтажных киевских домов, где на звенящих от прочности кирпичах стоит клеймо мастера. Наглый от дерьмократической вседозволенности «пипл» вот-вот вытеснит из древнего города последних могикан, в нескольких поколениях коренных киевлян. Неутешительный для сердца и души города прогноз!

    По сведениям отца истории Геродота город, заложенный у подножия гор в середине Борисфена-Днепра, изначально имел другое название – Метрополис.  В переводе с греческого – Мать городам. Основан был эллинами на правом берегу водного пути две с половиной тысячи лет тому назад, как торговая фактория, превратившаяся в полис – город. С небольшого купеческого поселения эллинов, огороженного высоким бревенчатым частоколом на территории нынешнего Подола, с торговой пристани на пути из древних варягов в древние греки, и должен бы считаться возраст Города, с приходом и обоснованием в нем славян разросшийся на возвышающихся над Подолом горах, и с шестого-седьмого века названый Киевом.

Торговая пристань эллинов в месте впадения в Днепр давно исчезнувшей реки Глыбочицы, и материальные следы греческого полиса периодически опускались в проходящий под Подолом тектонический разлом при случающихся в этих краях раз в пятьсот-семьсот лет разрушительных шести-семибальных землетрясениях. Разливы Днепра приносили песок. И на чистом речном песке в излучине Глыбочицы снова возрождалось поселение, предшествующее Киеву.  Окончательная, неведомая  историкам  катастрофа, похоронившая, предположительно, в районе устья исчезнувшей Глыбочицы последние материальные свидетельства Метрополиса, произошла уже после того, как основанный эллинами город – родоначальник и предшественник Киева – окончательно пришел в запустение. Одновременно с политическим и экономическим упадком в Причерноморье десятков греческих городов-полисов.

В Киев-Метрополис, в легенду-свидетельство отца исторической науки Геродота хочется верить. Купцы эллины были лучшими мореплавателями. На своих кораблях моноксилах морем и реками шли за тысячи километров от Эллады. На пути своем основывали торговые полисы. Не было исключением  и Причерноморье с Борисфеном-Днепром, вливающим свои воды в Понт Эвксинский – в Черное море.

Школ в городе катастрофически не хватало, занятия проходили в две смены, и на улице опытных прогульщиков трудно было определить. Если какая-нибудь поведенная на стукачестве тетенька из домового комитета в первую половину дня подозрительно прижимала нас к стенке, учиняла допрос, отвечали, что учимся во вторую смену.  А после обеда говорили, что возвращаемся из школы с первой смены.

Ранцев или рюкзаков у нас тогда не было. Оттягивающие руки тяжеленные портфели с учебниками, конспиративно оглядываясь, сбрасывали в люк заброшенного погреба на месте разрушенного сарая. Наш схрон был расположен в глубине дворов улицы Лысенка, на краю горы, называемой мальчишками Подвахой, что крутым обрывом нависала над улицей Ивана Франко. Готовясь к войне с американскими империалистами, на месте этого сарая-погреба позднее построили атомное бомбоубежище.

Под вечер очень не хотелось, но приходилось возвращаться домой. По сгнившим ступеням лестницы спускались в погреб, освещая дорогу спичками. Среди пирамиды чужих портфелей находили свои: пасовщики подельники из соседней школы пользовались нашей общей камерой хранения вещественных доказательств прогулов. От портфелей мы избавлялись, чтобы неузнаваемо, легко и свободно – почти невидимками – ходить городом, не наражаясь на неприятности.

Сгорбившись от угрызений совести вылазили из погреба с полусгнившими досками и запахом мышей.  Кося глазами от ежедневного вранья родителям, расходились по домам. Пока не наступал час «Х» – грозный час расплаты за прогулы.

В конце учебного года похожая на жену Ленина директриса нашей школы, – лупоглазая, с надутыми щеками, царственно надменная, словно она не ставленница райкома компартии, а королева Великой Британии Виктория, – валькиному отцу и моей матери торжественно вручала табели успеваемости их дорогих сыночков. Отличительная особенность состояла в том, что, как яркими звездами был усыпан небосвод Киевского планетария, матрикулы наши сверкали тройками по всем школьным предметам. Но с пятерками по физкультуре и по труду. И, как ни странно, еще и по пению. Единственная четверка была по поведению. Возмущенная королева Виктория сетовала:

- Если бы ваши сыночки – чемпионы школ района по количеству прогулов уроков – не были одарены от природы, что им, как орешки щелкать удается на «троечку» запоминать устные объяснения учителей во время уроков по школьной программе, непременно были бы оставлены на второй год. Юные анархисты ленивы, жаль, что даром  пропадают  их способности.

На итоговом родительском собрании завуч школы с выражением педагогического ужаса на лице демонстрировала наши с Валькой учебники, сохранившие девственную чистоту, со слипшимися, так ни разу за год и не раскрытыми страницами.

Однажды спортивные сумки и портфели с именами их владельцев на школьных тетрадях извлекли  из подвала-схрона непрошеные гости, члены народной дружины. Валькин портфель был начинен особого рода динамитом. Синяя тетрадь с анекдотами попала в райком коммунистической партии. Скандал! Дежурным отрядом рабочей народной дружины разоблачен зарождающийся очаг антисоветского литературного злопыхательства!

Вот тогда-то в классе и узнали, что валькин отец подполковник работал большой шишкой в республиканских органах госбезопасности. За подобное преступление своего малолетнего чада рядовые родители положили бы на стол партбилеты, их уволили бы с работы. Потомку блатного чекиста «антисоветчина» сошла с рук. Валька отделался переводом в параллельный седьмой класс «Б».  Подальше от дурного влияния «краснокожих индейцев» из седьмого «А».   Избавили Вальку и от моего разлагающего влияния на сына ответственного чекиста.  Так утверждала наша новая классная руководительница – жена, не то работника райкома партии, не то сотрудника госбезопасности, с  высоким не женским лбом, и с тонкими губами, словно бритвой разрезанным ртом.

Дело об «антисоветских проявлениях среди учащихся  средней школы №52» замяли. С тех пор Валька, хотел он того или не хотел, стал числиться в диссидентах, хоть такого слова мы еще тогда не слыхали. Стал задирать нос, что, впрочем, было свойственно всем «бледнолицым». Наша дружба дала серьозную трещину.

В годы начала нашей безалаберно-бесшабашной юности и оборвались последние ниточки связующие меня с Валькой. Разошлись жизненные пути-дороги постоянных посетителей планетария, двух мечтающих о полетах в космосе прогульщиков, школьных друзяк-товарищей.

Свою деструктивную роль в нашем разрыве сыграла первая любовь. Я потерял голову из-за своего платонического чувства к Неле Лобаковой. Когда еще учились в первых классах, предмет моих воздыханий – тоненькая, прозрачная, русоволосая девочка – со своей мамой жила в одном из бывших монашеских корпусов на территории храма начала одиннадцатого века Святой Софии Киевской. Потом они получили квартиру и переехали жить в большой серый дом возле Золотых Ворот.

Валька не отставал, гормональная сфера у него тоже активно заработала. Голову потерял из-за Нинки Баженовой, с зовущим молодых бычков томным взглядом васильковых глаз.

Обворожительная Нинка потом не раз выходила замуж. В отличие от нас, разъехавшихся по городу, продолжала жить наверху крутого спуска с улицы Подвальной на улицу Ивана Франко. Спуск называли мы Подвахой, как и саму гору. К добру или не к добру, но среди ее матримониальных избранников Валька не оказался.

В то время, благословенное иронически улыбающимся Купидоном, я по несколько раз на день прихорашивал перышки. Гладил утюгом чешский фланелевый шарфик в цветную поперечную полоску и проглаживал строчки на единственных брюках, из которых еще не вырос. Моя первая любовь,  как опухоль чрезвычайно опасной болезни – зато какой прекрасной! – мешала сосредоточиться на чем-то полезном. Опухоль рассосалась после переезда моей семьи в двухкомнатную хрущевку. Новая квартира была в районе Ботанического сада, на южной окраине Печерска. Тогда окончательно и перестал видеться со своим  другом детства, жившим в другом районе города.

…Снежными зимами мальчишки нашего района спускались с горы Подвахи на самодельных, склепанных из стальных полос санках. Крутой спуск с улицы Подвальной, по обоим бокам с гранитными ступеньками и железными поручнями для пешеходов,  был вымощен полустертыми булыжниками, возможно, пролежавшими здесь еще с двенадцатого-тринадцатого веков. Из-под скользящих по камням железных полозьев с грохотом летящих тяжеленных санок вылетали снопы белых искр. Те булыжные артефакты нашего детства давно покрыты асфальтом.

В отроческом возрасте дружки-приятели появлялись и исчезали легко и непринужденно.  Костик, Валера, Жорка, Светик… Каждый пошел своей дорожкой, оставляя за собой дурацкие выходки. Объединяющая нас хулиганская фантазия била ключом. Улица Ивана Франко, где я родился, была под горой, и мы назывались подгорцами. А мальчишки с улиц Лысенка и Подвальной были горцами. Противостояние, как на Кавказе, горцев с подгорцами приводило к дракам с разбитыми носами, но учились мы в одних и тех же школах, сидели за выкрашенными в черную смоляную краску одинаковыми партами. И одевались в одинаково скроенные детские пальто, отличающиеся от одежды для взрослых только меньшими размерами. Своих служащих и подрастающее рабское поколение советская власть упорно продолжала приучать к серости и уравниловке.

В числе моих ранних дружков приятелей и Валька поплыл от меня в туманном облаке, все дальше и дальше. И окончательно исчез за горизонтом памяти. Пришла – будь она не ладна! – такая в детстве желанная взрослость. Тогда мы поняли, – все поняли, в этом я не сомневаюсь, – что детство наше непутевое по-настоящему было счастливым, и никогда  не повторится,

До меня эпизодически доходили слухи, что после восьмого класса отец Вальки определил его в Киевское суворовское военное училище на перевоспитание. А тот по окончании училища, чтобы не связывать свое будущее с армией успешно разыграл у себя повышенное артериальное давление. Мнимые гипертонические кризы не разоблачили даже  в военном госпитале, где целый месяц моего бывшего друга проверяли на симуляцию. Перед очередным измерением давления Валька под одеялом до хронической крепатуры – не проходящей боли в мышцах – стискивал ладонями сетку железной кровати. Еще в кабинке туалета полчаса висел, ухватившись за трубу.

Вместо успешного продолжения воинской карьеры, что принесло бы немалое облегчение его отцу, Валька по состоянию здоровья был признан негодным для дальнейшего продолжения учебы в высшем военном училище и последующего ношения погон советского офицера. Получил на руки аттестат с отличными оценками об окончании среднего образования в Суворовском военном училище. Здесь умели заставить, как следует учить самые трудные предметы. Легко поступил на юрфак Киевского университета. После его окончания пошел работать не юристконсультом в министерство, не в прокуратуру, куда отец мог запросто его устроить, и даже не в адвокатскую контору, а младшим лейтенантом следователем в Радянский райотдел милиции Киева.

Все эти, и другие подробности узнал только через тридцать с лишним лет, когда судьба свела меня с другом детства незадолго перед его гибелью.

…После специфических «моих университетов», продолжавшихся  добрую половину жизни, получив квалификацию и навыки почти двух десятков профессий, в этот раз журналистом киевской газеты брал обширное интервью у академика Александра Шалимова накануне его юбилея. Несколько раз беседовал со светилом медицины в его кабинете Института экспериментальной хирургии и трансплантологии, где жизнерадостный хирург последние годы жизни был почетным директором.

В коридоре клиники института окликнул меня седой мужчина, опирающийся на костыли. Я сразу узнал его.

Назавтра Вальке предстояла операция. Что-то ужасное произошло с его сосудами. Спасти ему ногу не смогли даже в вотчине академика Шалимова, где все хирурги, как и их шеф, были с золотыми руками. Больные в это верили.  Выше колена отрезали пораженную гангреной Валькину ногу. Вскоре после операции ушла от него вторая, молодая жена. Первая жена с сыном и новым мужем давно уехала на постоянное место жительства в одну из благополучных стран.

Всю свою трудовую жизнь, окончательно разорвав родственные отношения со своим отцом, проработал Валька ментом-следователем,  дослужился до майора. Валькин папаша ко времени нашей неожиданной встречи уже был известным в милицейских кругах генералом, ветераном МВД. Надо полагать, направлен был из КГБ в ментовское ведомство «на усиление». В послеоперационной палате одноногого моего друга со звучной фамилией раздражали вопросы палатного врача:

- Генерал, такой-то, не ваш ли отец?
- Нет! И даже не однофамилец! – раздраженно отвечал Валька – у милицейского генерала фамилия начинается с большой буквы, а у меня с маленькой.

За долгие годы подхалимских вопросиков со всех сторон о его родстве с сильным мира сего генералом он  возненавидел свою фамилию.

Когда Вальку выписали из клиники, и мы у него дома вдвоем распивали пару бутылок болгарской «Медвежей крови», закусывая кусками сладкой узбекской халвы, намазанными грузинской, жалящей язык аджикой – в холодильнике тогда ничего другого не было – приоткрыл мне завесу своего довольно странного отчуждения от родителя, произведшего его на свет божий.  Еще во время учебы на юрфаке университета Валька узнал, что главным направлением работы его отца, кадрового чекиста московско-ленинградской выучки, была послевоенная Западная Украина.

Обостренным чувством справедливости мой друг отличался еще тогда, когда мы оба учились в начальных классах пятьдесят второй средней школы. Правильные герои детских сказок и повестей для младшего и среднего школьного возраста отпечатались в нашем сознании. Активное противодействие множеству несправедливостей срослось намертво с нашей ментальностью. Телевизоров – хвала богам! – в наших семьях еще не было. И много хороших книг мы успели тогда прочитать.

Кто-то же из двух мальчишек вел за собой второго? Один, как правило, должен быть ведущим, а второй – ведомым. Во время отстаивания кулаками мальчишеской чести и неприкосновенности территории нашего двора – Валька жил в соседнем доме – кто-то первым из нас шел в атаку. Сейчас сложно восстановить в памяти кто же из нас был ведущим и своим примером лидера закреплял гипертрофированное юношеское чувство справедливости – Юрка у Вальки, или Валька у Юрки?

И вот, легендарный и орденоносный валькин папаня в компании  празднующих его юбилей коллег из республиканского комитета госбезопасности вдруг начал вспоминать свои славные боевые будни. Не придавая особого значения, что за столом сидит его родной сын и впервые слышит правду об отцовских подвигах, не на жизнь, а на смерть боровшегося в пятидесятые годы с бендеровцами из Украинской повстанческой армии.

- Ты понимаешь, Юрка, – разоткровенничался разрумяненный полусухим красным вином друг моего детства, – если бы он рассказывал все это спокойно, не так эмоционально. Можно было бы мне попытаться понять его, выученного бериевского пса. Будучи верным присяге, слепо выполнял приказы. А выглядело все так, будто не в мирное время в ресторане гостиницы «Ленинградская», а в конце послевоенных сороковых годов, в прикарпатском лесу рассказывает он коллегам энкаведистам о своем очередном боевом подвиге.  Развалившись на стуле за праздничным столом с салатом Оливье в тарелке и водкой в фужере, закусывая бутербродом с красной икрой, восторженно захлебывался от звериной ненависти к пареньку, которого много лет назад подвесил на дубовой ветке. Столько лет уже прошло! А он, все еще возбужденный запахом крови упоенно рассказывал, как опасной бритвой срезал у восемнадцатилетнего парня кожу, вырезал на спине у еще живого «бандита» тризубец… А, тот – «представьте себе, какая гадина!» – так батя и говорил – «не переставал хрипеть и хрипеть – слава Україні!» Хранит боевую реликвию, я эту бритву видел и хорошо запомнил. Передать ее мне в наследство захотел?

Через год Вальку забрали на вторую ампутацию. В его потухших глазах была обреченность. Когда каталку с ним толкали в операционную, я шел рядом. Как, только что, родившись, Валька лежал голый и беспомощный, прикрытый белой простыней с пропечатанными черной краской штампами Института экспериментальной хирургии.

Когда из реанимации перевели его в общую палату, набрал в мобильнике мой номер.

- Вот видишь, продолжают от меня плоть отрезать. С общим наркозом кость распиливали, чтобы не было больно. А мне почти каждую ночь сниться, вижу отчетливо, как отцовской бритвой кусок за куском мясо от меня отрезают, конечность за конечностью. А я все это хорошо вижу и удивляюсь,  почему мне не больно? Досадно только, что так рано в руки к мясникам хирургам попал. Пожить бы мне еще с обеими ногами. Много женщин вокруг меня стоят, ждут любви от меня, не понимают, что я давно безнадежный калека… А у того карпатского паренька мясо вырезал бритвой со спины папаньчик-то мой без наркоза. Вот как оно получается…

Предчувствуя, что ему долго не жить отдал мне Валька десяток своих толстых тетрадей с записями. Уникальность литературных его миниатюр в том, что документальны они и художественны одновременно.

- Посмотри, что можно напечатать. Подправь, перепиши, ты же у нас литератором стал. Если из моей шизофрении что-то получится, только не пиши мое имя. Запомни, это важно. Ты знаешь, я никогда не верил в чудеса, тем более в бога. И только недавно понял, почему папаша мой такой крепыш, на удивление медиков из госпиталя со здоровым сердцем, как у юноши восемнадцатилетнего. Переживет и меня. Выходит, что за подвиги усердного сталинского служаки не на него упала кара небесная… Не один я отмучаюсь. У изувера уже внуки появились. И правнукам, скорее всего, придется отвечать за грехи изверга, родственничка своего не покаявшегося…

Я молча слушал Вальку. Утешать и обманывать его не стал.

- Из того, что я тут на досуге понабрасывал, выбери лучшее. Выдумано мало, почти все взято из жизни или из рассказов людей, которым нельзя было не верить. Через мои руки следователя прошло много дел, да и многому был, чуть ли не единственным свидетелем… Известную свою фамилию ненавижу больше, чем отца своего. До  тошноты!  Правда, что в нравственого инвалида я превратился, раз отца даже перед смертью своей продолжаю ненавидеть? – Говорил это мой друг детства, физический калека, обреченный инвалид первой группы.

…Вторая операция не помогла. Вальку сожгли, урну с его прахом забрала старая мать и увезла в родной город, где после войны он появился на свет, в один год со мной.

Годы спустя после Валькиной гибели попытался я выстроить записи из его тетрадей в нечто цельное, подобное читабельной литературе. За исключением неразборчивого, почти потерянного текста на облитых вином или бензином страницах. А края двух тетрадей даже мыши на зубок успели попробовать. Видно, прятал их Валька в какой-то каморке. Особенно жаль, что в повести «Звероферма» отчетливо можно прочесть только первую главу.  После публикации этой книги, возможно, появится спонсор и профинансирует возвращение к жизни испорченных фрагментов. Профессиональная реставрация текстов – дорогое удовольствие.

Готовить к печати долго не решался. Пока, однажды не нахлынули воспоминания о школьных, к большому сожалению, неповторимых годах.  Когда с Валькой неразлучны были. Не иначе, как меня активизировали с небес его напоминания об обещаном. Не из преисподнии же?

В некоторые Валькины творения семидесятых-девяностых годов добавил собственные сюжеты последних лет. Сумбурность и несвязность отдельных фрагментов отличает этот сборник разно жанровых произведений от ровно выстроенных сюжетов профессиональных литераторов. Не секрет, валькино творчество мне – журналисту без специального образования – по-особому родственно. Прежде всего, старался полностью сохранить сюжеты праавтора этой книги, названной мною SATYRICON.

Вспомнил нетленный труд римлянина Гая Арбитра Петрония (Gaius Petronius Arbiter). Его Сатирикон – (PETRONII  ARBITRI  SATYRICON) – читал на втором курсе университета, тогда увлекался античной философией. Нашему с Валькой совместному продукту, винегрету сатиры, сарказма, заправленному оливковым маслом-юмором, подперченому горькой желчью – не мог подобрать иного названия.

    Кроме заимствования самого названия еще и первая глава нашего Сатирикона «Фуршет Михалиона», как зеркальное отражение «Пира Тримальхиона», самой яркой главы PETRONII  ARBITRI  SATYRICON. С той только разницей, что бывший раб, богатый вольноотпущенник Тримальхион пиршествовал со своими гостями в аристократические годы правления императора Нерона (1ст.н.э.). А наш вольноотпущенник Михалион, бывший раб компартии и комсомола, натужно пыжится в 21ст.н.э, изображая «нового аристократа».Киевское время Михалиона лишь одними животными инстинктами homosapiensсродни классическим временам римского императора Нерона и его главного советника в изящных вопросах – арбитра изяществ – Тримальхиона. На волне либеральной демократии, расталкивая друг друга локтями, к императорскому трону на Печерском холме устремилось сословие плебеев характерного украинского происхождения. Разбогатевший вольноотпущенник Михалион – отпечаток нашего времени.

Щадя чувства героев, очутившихся на страницах сборника, а также чувства их родственников, друзей и поклонников, имена большинства действующих лиц изменил. Как, например, имя певицы, окруженной «миллионом алых роз». Примадонна совковой и постсовковой эстрады, пребывая на склоне склеротично-подагрических лет,  сама была бы не прочь –  уже в гроб сходя! – похвалиться проделками своей беспутной молодости.

Вероятно, кто-то из ныне здравствующих героев Сатирикона, узнав себя, захочет громко оскорбиться и вызвать обидчиков на дуэль, где секундантами должны быть продажные судьи, да голодные журналисты, жалкий асс свой зарабатывающие.

Разочарую. У «безневинно униженых и оскорбленых»  на судебном иске  пиар не получится. Мой соавтор уже далеко. А об меня, как не безосновательно полагаю, можно стереть зубы. Герои Сатирикона – уважаемые господа, их холуи и подхолуйники – выставлены анонимами. Но узнаваемы. С этим ничего не поделаешь. Существенных отличий между ними, жившими на стыке эпох, – и еще живущими! – днем с огнем не сыщеш. Каждый из них свою жизнь проиграл в человеческой рулетке, или продолжает ее проигрывать.

Для кого-то по воле случая, или, если угодно, злого рока, на этих, надеюсь, нетленных страницах оказались отстеганные вымоченными в кипятке розгами заурядные задницы героев Сатирикона, потные от плебейской натужности оставить в истории свои собственные следы копеечного благородства. Мы с Валькой только помогли им. Радуйтесь, счастливчики!

Моему школьному другу Вальке, праавтору этой книги, посвящаю Сатирикон – Альтер Эго его и моей жизни.

 

Георгий Бурсов, 2008 год

 

 

 

 

Напишіть відгук